Его член выскальзывает из меня, и от ощущения потери у меня сбивается дыхание.

— Знаю, малышка, — его ладонь гладит поясницу, а затем опускается между моих ног.

— Я чувствую нас, — в его голосе звучит благоговение, пока пальцы скользят по влаге на моем бедре, а затем проходят между складками. Я всхлипываю от того, насколько все чувствительно. — Так нормально? — он прижимает один толстый палец ко входу и ждет.

— Да.

— Блять, — выдыхает он, вводя палец внутрь, а затем вытаскивая. Я чувствую себя скользкой, припухшей и восхитительно использованной. Он не отводит от меня взгляда, пока трахает меня рукой. Все влажное, грязное, необузданное, и, когда я снова кончаю резкими, сжимающими волнами, мне хочется закрыть глаза, но его ладонь ложится на мое лицо, и душераздирающая серьезность его взгляда не дает мне этого сделать.

Когда все стихает, я чувствую себя одновременно наэлектризованной и полностью удовлетворенной.

Его пальцы переплетаются с моими и сжимают их. Всем сердцем я надеюсь, что он чувствует то же, что и я, что он тоже не хочет, чтобы это когда-нибудь заканчивалось.

Я отчаянно, неистово хочу, чтобы он тоже меня любил.

ГЛАВА 58Кэти

В девять вечера мы сидим на моей крыше. Тристан сказал, что хочет пойти ко мне, потому что ему здесь нравится больше, и это кажется мне безумием, учитывая, что у него пространства примерно в двенадцать раз больше, но я слишком одурманена сексом, чтобы об этом задумываться.

Я сонная и восхитительно сытая после горячих сырных сэндвичей, которые он приготовил, и второго раунда секса. Он усадил меня на столешницу, пробормотав, что высота идеальная, а потом вошел в меня, прижавшись губами к моей шее. Он кончил с хриплыми стонами и дрожащими толчками, а затем довел меня языком между ног.

Его палец скользит вверх-вниз по моей руке. Мы смотрим, как над Большой Медведицей мигает спутник.

Я его люблю.

Эта тайна раздувается внутри меня, посылая дрожь вдоль позвоночника.

— Почему ты не хочешь за меня замуж?

Шар лопается.

Я вздыхаю, сажусь и отодвигаюсь, пока не упираюсь спиной в выступ крыши. Тристан делает то же самое. Наши плечи соприкасаются.

— Помнишь, как мы впервые сидели здесь? — я бросаю на него косой взгляд и замечаю раздражение из-за того, что я не ответила на вопрос.

— Да, — он запрокидывает голову, кадык двигается. — В ночь моего дня рождения, через две недели после того, как ты начала здесь работать.

От воспоминания внутри разливается тепло – это был первый момент, когда появилось наше «мы».

— Ты был пьян. После вечеринки собирался пойти в бар. Но не пошел. Почему?

На секунду он задумывается, по его лицу проходит тень эмоции, сильное горло снова дергается, когда он сглатывает.

— Мне показалось, что я должен быть здесь, — наконец говорит он слегка хриплым голосом. — Ты мой якорь, Бейли. Я тебе это говорил. В тот день и каждый день после.

Глаза щиплет, и я яростно моргаю.

— Ты тоже мой якорь. Но важнее другое: ты выбрал меня. В тот день и каждый день после.

Он сначала выглядит удивленным, потом довольным. Улыбка появляется так легко, как всегда.

— Позволь мне выбрать тебя сейчас.

У меня все проваливается внутри.

— А что, если в будущем не выберешь?

— Кэти, нет, — выдыхает он. Его ладонь накрывает мою руку, лежащую на пледе. Он сжимает ее, но эту боль нельзя исправить одним лишь тем, что он Тристан.

— Просто послушай. Не пытайся ничего исправить. Никакой тристановской магии, хорошо? — я слабо улыбаюсь сквозь слезы, и он сжимает мою руку сильнее. Я поднимаю взгляд к небу, пытаясь облечь свое одиночество в слова.

— Мы с Дэвидом часто переезжали. Ты знаешь.

— Восемнадцать переездов до восемнадцати лет.

— Да. И у меня были друзья. Ребята в школе. Даже парни.

— Козлы, — бормочет он.

Я толкаю его плечом.

— Никто не был таким горячим, как ты, не переживай. Но все это заканчивалось. Я цеплялась. Писала. Звонила по выходным. Какое-то время это работало. А потом все постепенно сходило на нет. И каждый раз я превращалась в ту надоедливую девчонку, которая не умеет отпускать.

Я чувствую, как он дышит рядом – неглубоко и быстро, и мысленно умоляю его молчать. Наши руки сцеплены так крепко, что почти больно. Кажется, будто он пытается выжать из меня все плохое и забрать себе, и от этого я люблю его еще сильнее.

Все это он уже знает, и я пытаюсь понять, как рассказать ему то, чего он не знает. То, в чем я не могу признаться даже самой себе.

— Все началось раньше.

Он резко вдыхает.

— Когда?

— Меня очень долго не усыновляли.