Я киваю, но во мне больше не осталось способности что-то просчитывать. Я одна сплошная открытая рана. Хочется выть от бессилия, от того, что я не могу просто взять и отрастить эту бесполезную, недоразвитую часть себя. Я никогда ее не растил. Наоборот, изо всех сил старался убить, а теперь внезапно мне понадобилось сердце, хотя я всегда гордился тем, что его у меня нет.

— Она проводит с тобой процентов девяносто свободного времени. Ты ее работодатель. Ты ее лучший друг.

— Она сказала, что я для нее все.

Лицо Эйдена становится серьезным.

— Думаю, так и есть, Тристан. Наверное, она до смерти напугана.

— И все равно, — я сглатываю, чувствуя, как старые страхи поднимаются на поверхность. — Все равно, Эйден. Допустим, я признаюсь ей в любви. Почему она должна ответить да? Никто из тех, кого я любил, никогда не хотел меня так же сильно, как я хотел их.

Его глаза расширяются.

— Ты правда так думаешь?

— Конечно, — я пожимаю плечами. — Мама. Папа. Все мои бывшие.

— С бывшими ты особо и не пытался, — замечает он.

— Потому что боялся, — слова вырываются из меня, и он резко отводит голову назад. — Я так боялся все испортить. Разрушить. Чего-то захотеть и потерять контроль, как тогда.

Он хмурится.

— Тогда – это когда?

— Да брось. Все те случаи в детстве, когда я ломал вещи просто ради внимания. Когда Уайт сломал руку из-за той дурацкой выходки. Машина, которую я разбил, — горечь в собственном голосе обжигает горло. — Развод.

— Развод? — глаза Эйдена расширяются. — Нет, Тристан. Это было не…

— Из-за меня. Я слышал их. Они ругались из-за мне в ту ночь, когда мама ушла, — я проталкиваю слова через ком в горле. — Я тогда все испортил для семьи и боюсь, что испорчу и сейчас. Что угроблю «Prince Bourbon», а если буду давить на Кэти, то разрушу и наши отношения.

Эйден неподвижно смотрит на меня, лицо невозможно прочитать.

— Ненавижу… — он резко поднимается с пола, тяжело дыша. — Ненавижу, что ты так себя чувствуешь. Я с-сделал бы что угодно, чтобы защитить тебя, Тристан, — он проводит рукой по лицу, плечи опускаются. — Это было не из-за тебя.

— Частично из-за меня.

Он качает головой.

— Частично из-за всех нас. Мама н-не хотела детей. Не по-настоящему. А папы почти не было рядом, и б-блять, я пытался, — он со всей силы бьет кулаком по одной из бочек и сгибается над ней. — Я так старался оградить вас с близнецами от их проблем. И не смог.

Я тоже уже стою и осторожно приближаюсь к нему.

— Ты отдал нам все, Эйден. Мы никогда тебя не винили. Я винил себя.

— Ты был ребенком, — отрезает он. — Они отправили тебя прочь. Они н-никогда не должны были этого делать. Я пытался… — он долго и медленно вдыхает, стараясь справиться с заиканием. — Я пытался поехать вместо тебя.

У меня отвисает челюсть.

— Но тогда я был худшей версией себя. Тебя бы отправили вместо меня. Я был засранцем.

— Конечно я бы поехал.

Я смотрю на него. Сердце внутри груди – дикое животное.

— Я всегда думал, что ты меня за это немного ненавидишь. Не сильно. Просто… где-то глубоко внутри, — голос становится густым.

— Никогда, — говорит он. — И сейчас я тебя тоже не виню.

— Правда?

— Господи, Тристан, — он притягивает меня в объятия, потом отпускает, но оставляет руку на моем плече. — Любовь не ставит условий. Не у нас. Быть твоим старшим братом – величайшая привилегия в моей жизни. Я вижу в тебе столько всего. Столько потенциала. Если бы только ты сам верил в себя так, как верю я.

За глазами нарастает давление, грозя выплеснуться наружу. Я делаю долгий, дрожащий вдох.

— Думаешь, она захочет меня?

Он издает сдавленный смешок.

— Да, Трис, думаю, захочет. Но иногда приходится рискнуть, не зная, получится ли. Можешь планировать сколько угодно, но полной уверенности не будет. Любовь так не работает.

Я снова сажусь и смотрю в прохладный полумрак хранилища, рядом со мной мой брат. Я чувствую себя очищенным. Целым.

Впервые в жизни– достаточным.

ГЛАВА 55Кэти

На следующий день у нас с девочками пятое занятие, и Тристана нет. И это хорошо, потому что он отвлекал бы меня еще сильнее, чем я и так отвлекаюсь.

Зато здесь Эмори, и по тому, какие взгляды она то и дело на меня бросает, я понимаю: она чувствует, что что-то не так. Даже девочки замечают. Малика начинает еще сильнее дурачиться и поддевать меня, пока я наконец не смеюсь и не говорю ей либо взяться за ум, либо идти на выход.

Мы отрабатываем тот же прием с ударом в глаза, который я показывала в первый день на Тристане, когда двойные двери открываются и внутрь проскальзывают несколько взрослых. Четыре женщины, при виде которых четыре девочки взвизгивают.

— Мам, смотри! — кричит Малика и тут же принимается молотить по мешку. — Я научилась бить.

Теплый, одобрительный взгляд ее матери заставляет меня отвернуться, а живот неприятно сжимается.

— А я-то думала, ты тут математику учишь.

Эмори смеется.

— Привет, София. Нет, сегодня мы бьем. Кэти у нас инструктор.