Я отбиваю его руку, но не раньше, чем понимаю, что он заметил слезы.

— Я плачу, когда смотрю Олимпиаду. И на певческих конкурсах. Все.

Он выдыхает воздух, и я чувствую это телом.

— Не плачу я, — настаиваю я.

— Почему? — его руки теперь свободны, и я могла бы отступить, но не делаю этого.

— Плакать – это как просить об одолжении.

— Это как? — низкий гул его голоса заставляет мою щеку вибрировать.

Я вздыхаю. Конечно, Эйден не понимает.

— Когда ты плачешь, ты просишь утешения. Неявно. И ты не оставляешь человеку на другом конце выбора.

Он издает горлом звук, который может означать понимание, а может – несогласие.

— Что у вас с ним?

Я замираю, позволяя влажным глазам прижаться к коже его горла, впервые оценивая, как он не чувствует необходимости заполнять тишину словами.

— Мы встречались, — мой голос приглушен.

Его рука скользит по моим ребрам.

— И?

— И все плохо кончилось. Ты никогда не видел моих фото?

Я ненавижу те фото так же сильно, как люблю те, что с Харрисоном.

— Хочешь верь, хочешь нет, Эмори, я не провожу время, гугля тебя, — его голос сухой, как ветер, шевелящий мои волосы, и что-то теплеет внутри меня.

— Я подожгла стол.

Он посмеивается у меня под щекой.

— Ну, теперь я точно хочу увидеть эти фото.

— Было плохо. Он отозвал инвестиции. Мой отец винил меня.

— А. Поэтому тебе нужна земля. Чтобы компенсировать это.

— Ага, — это часть правды, но остальным я точно делиться не собираюсь. Я выдыхаю одновременно с Эйденом, наши груди прижимаются и опускаются, дыхание смешивается в ночном воздухе. Не друзья, но и не враги,впервые.

Эйден проводит ладонью вниз по моей спине.

— Лучше?

— Как ни жаль, да.

Он смеется над этим.

— Что?

— Думаю, ты, должно быть, действительно ненавидишь это, — говорит он с кривизной губ.

Я закатываю глаза и отстраняюсь, но не раньше, чем он перехватывает мое запястье и тянет обратно. Его глаза мягкие. Должно быть, это все лунный свет, потому что я знаю – для меня он никогда не был бы мягким.

— Я не хочу одолжений от тебя, Эйден.

Он пожимает плечами.

— Ты меня не любишь. Я тебя не люблю. Какая разница?

Я вздыхаю, но отступаю. Я не хочу утешения от Эйдена. Он больше похож на Харрисона, чем на меня. Я вытираю лицо основаниями ладоней и избегаю смотреть на него или на своих братьев. Могу только надеяться, что Лео удерживает их от планирования убийства Харрисона. Хотя скорее он придумывает изобретательные способы спрятать тело.

Боже, как неловко.

— Бьюсь об заклад, ты никогда не плачешь, — говорю я.

Он молчит, и когда я смотрю на него, его лицо нечитаемо в лунном свете.

— Мне бы хотелось, — внезапно говорит он. — Но я заперся в том доме вместо этого.

У меня в груди происходит жесткий рывок, будто часть меня пытается отломиться и утешить его.

— Когда твой отец умер, — говорю я. Он кивает. — Эйден, мне жаль.

— Нам не нужно говорить об этом, — его голос, как камень, такой же твердый. Я почти вижу, как он замыкается в себе.

— Если тебе станет легче...

— Не станет, — он достает телефон. — Кэти отвезет тебя домой. Ты слишком пьяна, чтобы вести машину.

Я обхватываю себя руками, пытаясь не расстраиваться из-за того, как он закрывается. Это Эйден, напоминаю я себе. Он может вести себя мило, когда мы внутри бара, но, на самом деле, мы не друзья.

Мы даже друг друга не любим.

— Ты не едешь? — спрашиваю я.

Он качает головой, глядя в телефон.

— Мне нужно кое-что уладить.

Он молча стоит рядом со мной, пока не приезжает Кэти на черном внедорожнике, а затем разворачивается и уходит обратно внутрь. Я слишком устала, чтобы спрашивать, почему он не присоединяется, но это первый вопрос, который Кэти задает, когда я сажусь в машину.

Ну, второй – после того, как она говорит мне сесть на заднее сиденье, а не на переднее.

— Я не знаю, почему он не едет, — я смотрю, как Эйден исчезает в баре, плечи напряжены, голова опущена. — Это была странная ночь.

Она издает звук согласия.

— Бары не совсем его стиль.

— Ты опять за свое, — говорю я ей.

— Что? — она встречает мой взгляд в зеркале заднего вида.

— Ищешь ему оправдания.

Она тихо смеется.

— Я люблю его.

Холод скользит по мне, пока она не фыркает более громким смехом.

— О боже, не в том смысле. Я просто хотела сказать, что люблю их всех. Я часть их семьи уже давно. Он хороший человек. Даже самый лучший, если честно.

Часть их семьи, но все же не совсем.

— Ты сама не чувствуешь себя немного чужой?

Она вздрагивает, плечи напрягаются на мгновение, прежде чем она сворачивает на дорогу, ведущую к поместью.