— Сейчас вы просто применяете фиксированную наценку, — она стучит по клавиатуре. — Вам стоит ценить это, как другие предметы роскоши. На основе воспринимаемого статуса. Ажиотажа. Чем больше люди хотят этого, тем выше вы поднимаете цену. Вы можете отслеживать тренды прогнозов и спроса перед выпуском нового винтажа, а затем устанавливать цену на основе этого, — она указывает на экран. — Я переработала модель, чтобы она динамически оценивалась в зависимости от того, насколько популярным был тот год. Смотрите.

Тристан заглядывает ей через плечо.

— Господи, — бормочет он, затем издает короткий смешок. — Откуда ты это умеешь?

Она дарит ему легкую улыбку.

— Я училась на математическом факультете. Думала получить докторскую степень, но потом решила работать с семьей.

— В казино, — его глаза прикованы к ее лицу.

Я отворачиваюсь. Пусть Тристан очаровывает ее. Мы не друзья.

— Мы удвоим то, что ты зарабатываешь, если пойдешь работать к нам, — говорит он.

Она издает удивленный смех одновременно с тем, как я говорю:

— Трис, нет.

— Грубо, — говорит Эмори. — Но и нет, — ее губы изогнуты в той завораживающе уверенной улыбке. — Мне нравится моя работа. И мне предстоит планировать расширение.

Верно. Ее работа, в которой она занимается кучей плохих вещей. Может, она и оставляет незаконные дела своим братьям, но она управляет игровой империей, а не детской больницей.

Она может быть гениальной, но она – проблема.

Звонит дверной звонок, и персонал заносит подносы с едой и начинает накрывать на стол. Сама Александра наблюдает за процессом, ее кивок деловой, слова отрывисты.

Еда, разумеется, фантастическая. Эмори вздыхает от счастья над первым куском пасты, и я ерзаю на стуле. Она издает маленький стон над свежей моцареллой сверху.

— Ты не можешь потише? — шепчу я.

— Что?

— Ты звучишь так, будто снимаешь порно, пока ешь.

Она усмехается.

— Знаешь, Эйден, какое облегчение – перестать притворяться, что ты мне нравишься.

Мои собственные губы угрожают дернуться в ответ.

— Ты мне тоже не нравишься, — тихо говорю я.

Она ухмыляется мне и толкает меня ногой под столом. Нога трется о мою икру, бедро касается моего, и я снова оказываюсь в ванной этим утром, сжимая себя в душе, напряженно улавливая слабые нотки ее геля для душа.

— Прекрати, — шиплю я.

— Прекратить что? — невинно спрашивает она.

Я почти физически чувствую взгляды своих брата и сестры на нас, но не могу остановиться. Моя рука ложится на ее бедро и сжимается в предупреждение. Ее дыхание сбивается. Шея краснеет. Я хочу укусить ее.

— Так как вы встретились? — спрашивает Сиенна.

Эмори прикрывает рукой сдавленный смех. Я стону.

— Боже, как же мне надоело отвечать на этот вопрос.

— Что вы обычно говорите? — спрашивает Тристан.

— Какую-то версию того же, что мы сказали мэру на нашей вынужденной свадьбе, ненависть и любовь – две стороны одной монеты, — говорит она с пожиманием плеч.

— Когда я встретил ее, я хотел ее трахнуть, — добавляю я. Недалеко от правды.

Тристан бросает на меня взгляд, который говорит, что он видит мое вранье насквозь, и я таращу на него глаза, бросая вызов сказать хоть слово.

Эмори машет рукой в воздухе.

— Ага, я говорю, что когда встретила его, сразу же помешалась. Обычное дело.

Сиенна подается вперед, ухмыляясь.

— Что на самом деле произошло, когда вы встретились в первый раз?

— О боже, — Эмори фыркает от смеха. — Это было ужасно. Я была новенькой в школе. Мама разрешила мне перевестись после того, как я умоляла годами. Папа никогда не хотел, чтобы я ходила в частную школу. Я не вписывалась. У меня были такие розовые ботинки, которые я обожала, и я надела их в первый день. Мы с Эйденом пересеклись в столовой. Все в нем меня раздражало.

Я помню тот день. Новенькая стояла у меня на пути, и я чуть не сбил ее с ног в спешке. Она моргнула, глядя на меня снизу вверх этими красивыми голубыми глазами, и у меня перехватило дыхание. А потом она оскорбила меня.

— Я вылила свою газировку на его лоферы. Он оскорбил меня на латыни и сказал слизать ее.

Мое лицо горит.

— Я не говорил такого.

Она тычет меня.

— Говорил. Ты был засранцем.

— Мне нравились те лоферы, — ворчу я, и все смеются.

— Справедливости ради, Эйден, ты был странным ребенком, — говорит Тристан, и в голосе его слышна теплота.

— Был, — я кривлюсь. — Я читал книгу за обедом. Кто так делает?

Выражение лица Эмори мягкое, будто ей нравятся мои странности, прежде чем она отводит взгляд.

— Какая ненавистная встреча, — одобрительно говорит Сиенна.

— Точно, — Эмори кивает. — А потом он сказал, что у меня уродливые ботинки. Я больше никогда их не надевала. После этого я не могу поверить, что когда-то он мне нравился.

Мы замираем одновременно. Рты открываются. Глаза Сиенны расширяются, будто она только что узнала восхитительный секрет. Уверена, у меня такое же выражение.

— Он что? — шепчет Сиенна.

Лицо Эмори розовеет, и она смотрит в свой бокал, будто раздумывая, не утопиться ли в нем.

— Забудьте, что я это сказала, — морщится она.