Звуки таверны вокруг стихают, пока мы пробуем друг друга. Губы скользят по моим снова и снова, сильнее, будто ему понравилось то, что он нашел в первый раз. Он издает горловой стон, который вибрирует сквозь все мое тело.

Я провожу языком по его нижней губе, пробуя ее на мягкость. В ответ он углубляет поцелуй, пока тот не становится открытым и горячим, но не доминирующим. Он снова всасывает мою нижнюю губу, и я издаю собственный стон. Рука сжимает мое бедро.

Чувства с запозданием догоняют тело. От него хорошо пахнет. Солью, ветром и Эйденом. Чуть-чуть выветрившимся одеколоном. На вкус он еще лучше, слабо отдает мятой и чем-то еще, из-за чего я снова касаюсь его языком. У него перехватывает дыхание, когда я так делаю, поэтому я повторяю. Хочу снова услышать этот горловой стон.

Я жажду, чтобы он хотел меня.

От этой мысли я отстраняюсь. Это не по-настоящему.

— Что ты делаешь? — шиплю я, хотя отлично знаю, что именно он делает. Едва сдерживаю желание вытереть рот. Или поцеловать его снова. Сердце колотится так громко, что слышно в ушах, и в такт ему бьет дикий барабан в крови.

Брови Эйдена сходятся в недоумении. Глаза – затуманенные, полуприкрытые золотые озера, проясняются, только когда он моргает.

— Ты сказала, нам нужно продать эту историю.

— Не вот так, — шепчу я. — Мои братья не хотят видеть, как мы целуемся.

— А. Упс. Если только... — его губы дергаются в уголке, пока он сканирует мое лицо. — Тебе понравилось.

— Нет, — я провожу большим пальцем по губам. Клянусь, чувствую покалывание там, где всего секунду назад тянули зубы Эйдена. — Это было отвратительно.

— Ага, — он пожимает плечами, будто не верит, и в его глазах – вызов.

Мои сужаются. Я знаю его игру. Проснулся хищник, и теперь он хочет поменяться ролями. Использовать желание против меня.

Я отвожу взгляд.

— Идем. Мои братья хотят с тобой познакомиться.

Он издает недовольный звук, и я разворачиваюсь к нему.

— Они готовы тебе доверять. Возможно. Если узнают тебя. Ты можешь быть с ними любезным?

Он наклоняет голову.

— Насколько любезным и как долго?

— Эйден, — я хмурюсь. — Мне нужно, чтобы братья были на моей стороне.

— Ладно, — он поднимает руки. — Я же надел джинсы, верно? Жест доброй воли.

Мой взгляд опускается на те самые джинсы. Они выцветшие, и бьюсь об заклад, его задница в них выглядит потрясающе, но я точно не собираюсь смотреть.

— Где ты их вообще раздобыл?

— Тристан. Но немного великоваты, если честно, — он приподнимает футболку, как бы демонстрируя, насколько они велики.

Над поясом обнажается крошечная полоска кожи. Джинсы достаточно свободные, чтобы я увидела край его нижнего белья. Плавки. Не боксеры. Дизайнерские. Черные.

Я сглатываю в надежде избавиться от сухости во рту, отчаянно пытаясь отвести взгляд, и с треском проваливаюсь. Любой бы смотрел. Эйден – это академическое упражнение в совершенстве человеческой формы, а его живот – учебник по геометрии: три четверти дюйма загорелой кожи, четверть дюйма бледной, и эта линия – интимное указание на то, где должен проходить пояс его плавок. Две вены под сорок пять градусов, тянущиеся от футболки к джинсам, путь, созданный для того, чтобы глаз измерял, кончики пальцев наносили на карту, а потом губы и язык изучали. Его живот – плоскость, свидетельство какого-то нечеловеческого объема тренировок.

Я фиксирую все это между морганий, прежде чем быстро посмотреть на братьев, которые сверлят нас взглядами со скрещенными руками.

— Пошли, — хрипло говорю я. — Время быть милыми.

Бенни и Андреас приветствуют Эйдена резкими кивками.

— О, прелестно. Прямолинейное мужское позерство, — бормочет Лео, и я подавляю улыбку.

Бенни смотрит на Эйдена так, будто хочет оторвать ему руку и избить его же ею. Андреас дарит ему острую улыбку, которая говорит, что он бы очень хотел увидеть, как Эйдена избивают его же собственной рукой.

— Это мои братья. Бенни. Андреас, — я киваю в сторону каждого и затем скольжу рукой вокруг талии Эйдена. Прикасаться к нему все также сложно.

— Хотел бы я сказать, что это было приятно, — тянет Эйден.

Я тыкаю его в бок в ответ. Его ладонь ложится на мою талию и предупреждающе сжимается.

— Скажу прямо, — говорит Бенедикт. — Ты нам не нравишься.

— Мне все равно, — отвечает Эйден.

— Ну, лучше бы тебе было не все равно, — добавляет Андреас. — Потому что у нее есть другие варианты.

Он кивает в сторону Малкольма, который замечает нас из-за стойки, где берет напиток. Мой муж моргает, глядя на братьев, а затем его рот кривится в той усмешке, которую я уже слишком хорошо знаю.

Мои братья хмурятся на него. Лео выглядит так, будто Рождество наступило раньше срока.

— Что? — рычит Андреас.

— Просто если вы думаете, что можете заставить вашу сестру делать то, чего она не хочет, вы тупее, чем выглядите, — Эйден одаривает его медленным, оскорбительным взглядом с головы до ног.