Узел желания скручивается внутри меня, когда я вижу содержимое. Красное белье. Черное тоже, но в основном красное. Кружево, ленты и подвязки. Я беру бюстгальтер, прежде чем успеваю остановиться. Она носит это? Каждый день?

Я хочу стереть это знание из своего мозга, но мое воображение уже разыгралось. Я уже наливаюсь в штанах.

Эйден: Здесь нет корма.

Эмори: Ты проверил???

Она шутила. А я прибежал наверх, чтобы пошариться в ее белье, потому что, как и в восемнадцать, я не могу перестать думать о том, что на ней под одеждой. Я отправляю ей фото своей руки, сжимающей горсть кружева, прежде чем успеваю подумать. Она первая начала.

Эмори: Лучше тебе не дрочить на это.

Эйден: Если бы я дрочил, я бы выбрал вот это.

Эйден: Теоретически.

Я отправляю еще одно фото, на этот раз с кружевным стринги, свисающим с моего пальца.

Боже, я бы точно выбрал именно их. Жар пронзает мой позвоночник, мчится незваным и горячим по крови.

Эмори: Хочу, чтобы ты знал: я сожгу их потом.

Я издаю смешок. Я никогда раньше не чувствовал себя так – будто мои внутренности наполнены шампанским. Я возбужден и смущен, пальцы явно бегут вперед меня так, как мой рот редко себе позволяет.

Эйден: Ты бы сделала это с этой невинной парой трусиков?

Эмори: Если ты потрешь их о свои причиндалы? Безусловно!

Это деликатный клочок ткани цвета крови. Того же цвета, что и тот бюстгальтер, который был на ней в колледже. Я скорее умру, чем признаюсь, что думал о том бюстгальтере, но в моей голове она до сих пор носит его каждую ночь. И, черт возьми, это делает меня таким мудаком, но я хочу обмотать эти маленькие кружевные стринги вокруг своего члена и представить, что трахаю ее.

Эйден: Тебе бы хотелось этого, признайся.

Эмори: Нет, это тебе бы хотелось, на самом деле. Или, по крайней мере, ты так сказал в понедельник.

Блять. Я не хочу говорить с ней об этом. Эмори понятия не имеет, каково это – расти наследником семьи Принц. Боже, я не могу представить, как бы отреагировал дед или даже мой отец, если бы я хотя бы улыбнулся Эмори. Признание, что я пялился на нее, стоило бы мне как минимум недели домашнего ареста.

Какой в этом был бы толк? Эмори никогда не была вариантом. Я никогда не рассматривал ее как таковую, кроме как в качестве неохотной одержимости. Она была ужасна. Она ужасна и сейчас. Но она была и остается чертовски сексуальной.

Точно мой тип.

Я провожу языком по губам.

Она горячее, чем раньше. Длинные-длинные волосы, золотистые и солнечные. Веснушки на носу, потому что она проводит время на улице. Сильные руки и плечи, чуть мягкие там, где это важно. Маленькая грудь, которую ее платья и бюстгальтеры идеально облегают. И талия. Я люблю ее талию. Как она высоко посажена, как слегка сужается, а затем расширяется в бедра, которым нет конца. У каждой женщины должна быть такая талия. Это оставляет больше места для остального, а это мои самые любимые части.

Эмори Хантер – моя слабость.

Она всегда ею была.

В тот день, когда она вылила газировку на мои туфли в столовой, я понял, как сильно хочу ее.

В восемнадцать, когда я был комком гормонов, мне не нужна была порнуха. У меня была Эмори. Ее дразнящие сообщения. Ее слишком полные губы. Ее сверкающие глаза.

Эйден: Мне было восемнадцать. У меня бы встал от легкого ветерка.

Эмори: Должно быть, тебе тяжело во время ураганов.

Я усмехаюсь в телефон. Не то, что я ожидал услышать, и теперь мое сердце колотится, а пальцы летают по клавиатуре. Я сижу на кровати и даже не помню, как сделал это.

Эйден: Столько эрекций, так мало времени.

Эмори: Этим ты и занимаешься во время утренних плаваний?

Моя улыбка становится шире. Эта женщина. Она гребаная головная боль. Я могу представить, как она печатает мне, с этой усмешкой на лице, той самой, что всегда появлялась у нее, когда она обыгрывала меня в чем-то.

Эйден: Ты думаешь, кто я, какой-то преступник? Законы о публичной пристойности еще существуют, злая королева.

Я жду, усмехаясь экрану, затем сжимаю губы, постукивая пальцами по колену. Я отправляю сообщение и гадаю, чем она занимается. Вероятно, работает. Она возбуждена? Улыбается?

Какого черта мне это важно?

Эмори: Разумеется. Не хватало еще травмировать население пятью дюймами.

Я фыркаю в тишину.

Эйден: Я знаю, ты чувствовала больше этого.

Эмори: Ты имеешь в виду носок, засунутый в твои шорты?

Эйден: Должен признать, держать носок там было бы эффективно.

Я заставляю себя улыбнуться этому сообщению.

Эмори: Насколько я помню, в спортзале не было ветрено.

Моя улыбка гаснет, и я провожу ладонью по лицу. Эмори не должна знать, что я хочу ее. Не тогда, когда она в выигрышной позиции. Либо мы в этом вместе, либо никак. Равные во всем.

Эйден: Ты – тело. Я – тело. Не больше чем это.

Эмори: Романтика – твоя сильная сторона.

Эйден: Тебе не нужна романтика, помнишь?

Хотя. Я фотографирую книгу.