— Хорошо, — шепчет она. — Действительно хорошо. Должно быть, сделано Хантер, — она дарит мне озорную улыбку.

— Дай мне попробовать.

Ее язык высовывается, чтобы смочить губы, прежде чем она делает осторожный глоток виски и ставит бутылку на землю. Она приближается ко мне, ее рот полон виски, глаза серьезны. Я не жду, пока она поцелует меня. Вместо этого я сжимаю руку на ее затылке, обхватываю ее за спину и прижимаюсь губами к ее. Вкус виски на ее губах, затем вкус жидкости во рту. Она теплая, пряная и мягкая. И лучше? Она пахнет ею. Мы оба проглатываем, и я хочу продолжать целовать ее. Я хочу поглотить ее. Я хочу потребить ее и быть поглощенным.

Мы заменяем бутылки, кроме одной, и закрываем табличку, обещая вернуться.

Она дрожит, когда мы выходим, поэтому я снимаю рубашку и набрасываю ей на плечи. Я не могу сдержать поцелуй, который прижимаю к ее губам, когда жар закручивается между нами. Ее спина встречается со стеной сада, из ее рта вырывается звук удовольствия.

— Эйден, — шепчет она, когда я отстраняюсь, прижимаясь лбом к ее.

— Я знаю, — шепчу я в ответ.

Чувствует ли она это тоже? Тикающие часы нашего времени? Грызущую потребность?

Затем я дрожу, и она хихикает.

— Холодно? — она приподнимает бровь.

— Согрей меня, жена, — я одариваю ее озорной ухмылкой и хватаю ее за рубашку, но она взвизгивает и бежит обратно к дому.

Мы смеемся и задыхаемся, вбегая в дом. Эмори настаивает, что у нас священный долг выпить одну из бутылок, и я знаю, что мои братья и сестра захотят ее увидеть. Они заслуживают этого. Они на патио, когда мы возвращаемся, и Эмори хихикает так, что у меня сжимается грудь.

— Тсс, — говорю я ей. — Не хочу, чтобы они тебя слышали.

— Почему нет?

Я хватаю ее и прижимаю к стене дома.

— Потому что тогда я не смогу сделать вот это.

Ее рот снова под моим, где ему и место. Она пахнет виски и ощущается, как рай, и все мое тело горит для нее.

Все начинают улюлюкать, и Эмори прерывает поцелуй, чтобы рассмеяться под моими губами.

— Они хотят, чтобы мы пели караоке, — я зарываюсь лицом в ее шею и сосать мягкую кожу у изгиба челюсти.

Она стонет.

— Я ненавижу караоке.

— Плохо поешь?

Она задыхается, когда я покусываю мочку ее уха, тело изгибается навстречу мне.

— Очень плохо.

— Что тебе нравится? Кроме победы надо мной? — я отстраняюсь, чтобы посмотреть на нее. Ее губы припухшие, волосы растрепаны, и она никогда не выглядела красивее.

На ней моя рубашка, и на шее красные следы от моих зубов.

— Худи поверх купальника, — она тянется, чтобы убрать прядь волос с моего лба.

Я помню, как она говорила, как сильно ей это нравится, и я ликую внутри. Я не могу сдержаться. Я хочу быть тем, что ей нравится больше всего.

— Чтение у камина, — ее губы изгибаются. — Это идеальное место для этого, — ее ногти царапают мой скальп, и я едва сдерживаю стон. — Ночные поездки в никуда. Костры на пляже. Ужин на улице. Гирлянды, даже если они банальные. Пионы, но я ненавижу ромашки. Написание поздравительных открыток, которые что-то значат. Первый глоток чая утром. Дремота на солнце. Ужин с мамой и Глорией, когда они ссорятся, и я оглядываюсь и понимаю, что я именно там, где хочу быть, — ее голос понижается в конце, и она дарит мне виноватую улыбку.

Я касаюсь губами ее губ и игнорирую то, как мои братья и сестры становятся все шумнее, требуя, чтобы мы присоединились к ним. Я хочу собирать каждый факт, который она мне дала, как драгоценность, и прятать там, где никто не увидит.

— Что тебе нравится? — спрашивает она.

— Плавание, один и с Тристаном. Чтение у камина, — она ухмыляется при этом. — Вставать до рассвета и знать, что я один. Прогулки по территории, когда над океаном туман. Приятно, когда Дасти присоединяется ко мне, — я подмигиваю ей, зная, что она знает, что мне нравится ее собака. — Делать виски, — при ее взгляде я говорю: — Я покажу тебе куб Краунхейвен, — ее улыбка идет прямо в мое сердце. — Слушать музыку за рулем. Особенно ночью. Кроссворды. Чинить вещи. Документальные фильмы о темах, о которых я ничего не знаю, — я наклоняюсь, чтобы провести носом по ее шее, любя, как она дрожит подо мной. — Соревноваться с женой, — мой шепот хриплый, и ее резкий вдох говорит мне, что ей нравится моя близость или мои слова.

Возможно, и то, и другое.

Ты, думаю я. Ты нравишься мне больше всего.

Сиенна кричит на нас, и Эмори выскальзывает из-под моей руки, а Дасти скачет за ней.

— Идешь? — она поворачивается и улыбается мне.

— Через минуту, — я прислоняюсь к стене и смотрю, как закат уходит от фиолетового к синему, газовые фонари мерцают в сгущающейся темноте.

Я хочу оставить ее. В груди боль, которая не утихает, когда я думаю о ее уходе. Я выдыхаю. Дасти возвращается, чтобы проверить меня, тычется носом в мои ноги, затем прижимается ко мне достаточно сильно, чтобы почти повалить.