— Кстати об этом, — сказала Девятка. — Что именно ты собираешься предложить?

— Я придумаю, когда доберёмся.

— Это не план.

— Добро пожаловать в мою жизнь с тех пор, как меня чуть не сожрал некрофим.

Мы перешли Перл-стрит, под нашими ногами хрустела брусчатка. Мы оказались на одном из старейших перекрёстков Манхэттена, где голландские торговцы, британские губернаторы и американские революционеры заключали сделки, предавали друг друга и, возможно, даже совершали убийства.

Дверь таверны открылась довольно легко. Внутри всё было именно так, как и ожидаешь от тщательно воссозданного заведения колониальной эпохи: тёмное дерево, аутентичные детали интерьера, туристы, потягивающие крафтовое пиво по завышенным ценам и фотографирующие памятные вещи, связанные с Джорджем Вашингтоном. Всё здесь буквально кричало о том, что это аутентичное место в том самом американском стиле, который на самом деле означает, что мы снесли оригинал и отстроили его заново, чтобы он выглядел так, как, по нашему мнению, он должен был выглядеть. В каком-то смысле так оно и было, Джарвис с готовностью рассказал мне, что в конце 1900-х годов все здание было перестроено, а двадцать лет спустя его вернули в первоначальный вид. Тогдашний архитектор утверждал, что это была «весьма предположительная реконструкция, а не реставрация, основанная на типичных зданиях того периода, сохранившихся фрагментах стен и множестве догадок». Я подумал, что, возможно, первоначальный вид был восстановлен из-за того, что в ходе реставрации был каким-то образом поврежден портал, но этот вопрос не входил в число моих первоочередных задач.

Так что да. Новое здание пытается выглядеть старым. Кроме бармена. Такое ощущение, что он был здесь с самого начала.

Он поднял голову, как только мы вошли, и его взгляд сразу же устремился на меня. Это было не просто узнавание. Не «добро пожаловать в наше заведение, вот вам меню» в качестве приветствия. Это было мгновенное, расчетливое узнавание. Как будто он ждал именно меня.

Он не улыбнулся. Не кивнул. Просто посмотрел. А потом кивнул в сторону коридора в глубине зала.

В коридоре на стенах висели черно-белые фотографии. История революции. Прощание Джорджа Вашингтона со своими офицерами. Мемориальные доски, рассказывающие о значении здания. Я едва взглянул на них. Мое внимание было приковано к двери в самом конце коридора.

Простое дерево. Ничем не примечательная. Если не считать едва заметной руны, вырезанной в центре.

Для большинства людей это выглядело бы как царапина. Трещина в дереве. Возможно, это результат двухсотлетней влажности в Нью-Йорке. Для меня, когда булавка с лисой была активирована, она светилась холодным голубым светом. Пульсирует. Как сердцебиение, вызванное древней магией и неверными решениями.

— Вот и все, — сказал я.

— Я вижу руну, — раздраженно ответила Девятка, вероятно, из-за собственных нервов. — Чего я не вижу, так это того, что происходит, когда мы ее открываем.

— Сара О'Коннор справилась с этим, — заметил я. — Она выжила.

— У нее также были семейные права. Сделка была заключена много веков назад.

— И, по словам Джеррольда, у родословной Уэйтсов есть «история. — Я использовал в кавычки. — Старые долги, соглашения и выгодные сделки.

— Это три разные вещи, — сказала Девятка. — И ни одна из них не звучит даже отдаленно хорошо.

— Почему ты так волнуешься? Когда меня протащили сквозь зеркало, ты была спокойна.

— Мне было приказано попасть в Волшебную страну, — сказала она. — Это выбираю я.

Не обращая внимания на то, как я был обеспокоен ее реакцией на приказ Колоды, я потянулся к двери. Дерево под моими пальцами было каким–то неправильным, слишком холодным, потом слишком горячим, потом совсем другим. Как будто я прикоснулся к чему-то, что когда-то было живым, но не был до конца уверен, что с этим покончено.

Какое-то мгновение ничего не происходило.

Затем реальность дала трещину.

Это был не столько звук, сколько ощущение, как будто мир распадается на части и преображается одновременно. Деревянная поверхность двери пошла рябью и растворилась, открывая арку чистого света, слишком яркого, чтобы смотреть на него прямо.

И в этом свете, преграждая нам путь, стояла фигура.

Высокий. Невероятно худой. Одет в несколько слоев ткани, которые могли быть как мантией, так и тенями, принявшими форму. Лицо скрывал капюшон, но я ощущал на себе его пристальный взгляд, словно физическую тяжесть.

— Назови свою родословную, — сказал незнакомец. Его голос был подобен ветру в пустоте. Полый. Древний.

— Райдер Уэйтс, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал увереннее, чем я себя чувствовал. — Сын Сьюзен Уэйтс, Пиковой Дамы. Внук...

Я замолчал. Понял, что на самом деле не знаю.

— Чушь собачья. Я не помню, как звали моего деда по материнской линии. Это имеет значение? Потому что я действительно не помню. Стирание памяти. Все это. Это было очень неудобно’