Еще один месяц прошел в однообразной, изнурительной борьбе за возвращение к какому-то подобию нормальной жизни.

Я заставляла себя есть, упрямо пыталась вставать и изо дня в день принуждала свое непослушное, измученное тело подчиняться хотя бы самым базовым, простым командам.

Сперва я могла подняться с постели только с помощью служанок. Марта и Анна тихо подходили к кровати, бережно подхватывали меня под руки, и их сильные, привычные к тяжелому труду ладони поднимали меня, словно беспомощного ребенка. Но мне было физически тяжело видеть их лица.

Если бы они кривились от грубости или злости, я бы еще смогла это стерпеть, но их печальные, полные искреннего сочувствия взгляды заставляли меня на целый день погружаться в уныние.

Жалость слишком жестоко напоминала мне о том, кем я была еще полгода назад и кем стала теперь. Каждый раз после их ухода я подолгу лежала, уставившись в потолок и пытаясь заглушить в себе это горькое чувство.

Поэтому я придумала другой способ. По моей просьбе служанки расставили в комнате несколько тяжелых кресел друг за другом, на расстоянии ровно одного шага. Первое встало прямо у кромки кровати, последнее — у самой двери.

И я начала тренироваться сама, в одиночестве.

В первый день я долго сидела на краю постели, медленно собираясь с духом, а затем перенесла вес на дрожащие ноги и, едва не падая, ухватилась за спинку первого кресла. Я стояла так, содрогаясь всем телом, пока пальцы не побелели от напряжения.

Потом — шаг. Маленький, неуверенный, робкий. Свободная рука потянулась вперед, нащупывая следующее кресло. Еще шаг. На это ничтожное расстояние ушло добрых полчаса. К тому времени, как я наконец добралась до двери, ночная сорочка была мокрой от пота, а перед глазами плыли черные точки.

Но я сделала это. Сама!

С каждым днем мои шаги становились увереннее. Через неделю я уже могла дойти до двери и вернуться обратно без долгих томительных остановок. Через две — начала понемногу ходить по комнате, едва касаясь стен рукой.

Мышцы, полностью атрофированные за месяцы неподвижности, потихоньку оживали, хотя и болели так нещадно, словно меня каждый день избивали.

Но осталась одна проблема, с которой я ничего не могла поделать. Что-то произошло с сухожилием на левой ноге.

Возможно, я сильно повредила его в тот роковой день, и ситуация усугубилась без должного лечения за время болезни. Ведь лекаря в наш дом не звали до сих пор: любой обученный маг-целитель с первого же прикосновения обнаружил бы исчезновение магии в моем теле.

Поэтому я осталась с хромотой.

Не слишком сильной — я могла ходить вполне прилично, если никуда не спешила. Но при любой быстрой ходьбе или попытке подняться по крутой лестнице нога подворачивалась, и я начинала ковылять.

Первое время это причиняло мне ужасные неудобства, когда я спотыкалась на ровном месте и судорожно хваталась руками за мебель. Но потом я смирилась. Это была моя цена.

Цена за то, чтобы не подставлять под смертельный удар всю свою семью. Цена за мой глупый, импульсивный и безумный поступок.

По вечерам, когда последние силы покидали меня, я садилась перед столиком и подолгу разглядывала в зеркале свое лицо. Оно постепенно менялось.

Болезненный оттенок кожи мало-помалу уходил. Щеки, страшно впавшие за время горячки, немного округлились — частое, сытное питание делало свое дело.

Даже шрам — тот ужасный рубец на указательном пальце руки — стал чуть светлее и менее рельефным, хотя по-прежнему оставался заметным.

Да, я выглядела ощутимо старше своих лет — это было несомненно. Но это больше не было уродливым лицом. Не то изможденное, страдальческое зрелище, которое я со слезами увидела в первый день своего пробуждения.

Черты лица остались прежними — правильными, тонкими, даже изящными. А седые, волосы, собранные в простую, тугую косу, придавали облику неожиданную, строгую и благородную элегантность. Я была... миловидной.

Уже не ослепительной красавицей, как раньше, но и далеко не чудовищем. Я была девушкой, которую, как мне робко хотелось верить, кто-то еще мог бы полюбить.

Однажды Луиза, вальяжно проходя мимо моей комнаты и мимоходом заглянув внутрь, замерла на пороге.

— Ты могла бы покрасить волосы, — сказала она, придирчиво рассматривая меня. — В городе продаются хорошие краски из редких иноземных трав. Вернула бы себе прежний каштановый цвет.

Я тихо покачала головой, не отрывая взгляда от своего зеркального отражения.

— Зачем? — спросила я едва слышно. — Все равно женихов нет.

И это была чистая, горькая правда. Всем вокруг — многочисленным знакомым, бывшим подругам и тем блестящим кавалерам, которые раньше толпами обивали пороги нашего дома, — отец объявил, что я неудачно упала с лошади во время загородной прогулки, сильно повредила ногу и на долгие месяцы слегла в постель.

А когда наконец «выздоровела», оказалось, что несчастная осталась с неизлечимой хромотой и... преждевременно, полностью поседела от пережитого шока.