Слёз не было, глаза оставались сухими, словно все слезы выгорели вместе с горячкой. Внутри на месте разбитого сердца раскинулась звенящая, холодная пустота.

Точно такая же леденящая пустота, какую я почувствовала тогда, на дне грязного рва, под грозный рев улетающего дракона.

Глава 5

Вечером в мои покои вошла служанка, неся еду — горячий мясной бульон с кусочком ароматного, еще теплого хлеба.

Она осторожно поставила поднос с тарелками на столик возле моей кровати, бросила на меня исподлобья испуганный взгляд и торопливым шагом выскользнула из моих покоев, словно боялась заразиться моей болезнью.

Я продолжила лежать недвижимо, безразлично глядя на поднимающийся от тарелки густой пар. Принюхалась, запах бульона показался отталкивающим и невкусным. Но тело требовало пищи — целых три месяца оно существовало на грани, между жизнью и смертью, и теперь инстинкт самосохранения оказался сильней.

Я попыталась сесть, с трудом опираясь на все еще дрожащие руки. После долгих безуспешных попыток мне, наконец, удалось принять полусидячее положение, прислонившись спиной к деревянной спинке кровати.

Продышавшись, я протянула непослушную руку и попробовать взять ложку. Пальцы не слушались — были непривычно слабыми, неловкими, будто принадлежали вовсе не мне, а какому-то очень старому и больному человеку.

Я зачерпнула немного бульона и поднесла ко рту. Рука дрогнула в самый последний момент, и теплая влага пролилась мимо, оставив темное мокрое пятно на груди моей ночной сорочки.

Замерла, бездумно глядя на это пятно. Оно медленно и лениво расползалось по тонкой ткани, и в его неровных очертаниях мне вдруг почудилось что-то пугающе знакомое — форма облака, или, может быть, силуэт расправившего крылья дракона в полете.

Сразу же постаралась отогнать эту навязчивую мысль и снова зачерпнула бульон.

На этот раз удалось. Теплая, солоноватая жидкость коснулась губ, а затем языка. Вкус был почти неощутим — будто о все рецепторы во рту отмерли вместе с остальным телом. Но глотательный рефлекс послушно сработал. Я сделала еще один глоток. Потом еще.

Я ела медленно, с огромным трудом, проливая обратно на поднос едва ли не половину. Но к тому времени, как тарелка опустела на треть, в желудке появилось странное, практически забытое ощущение тепла и наполненности.

Отложила ложку в сторону и откинулась обратно на подушки. Даже это небольшое усилие истощило мои скудные ресурсы до предела.

Сон упорно не шел. Тело было разбитым, но сознание оставалось странно ясным и болезненно острым. Мыслей, однако, не было. Вернее, были, но обрывочные и бессвязные — как осколки зеркала, которое я разбила вдребезги, не желая больше в него смотреться.

Я лежала без движения, уставившись в потолок. В неровном свете единственной свечи, оставленной служанкой, я уныло разглядывала грубые деревянные балки, механически считая сучки и трещины в старом дубе.

Один сучок смутно напоминал чей-то пристальный глаз. Другой – нелепую дурацкую шляпку сестры. Третий... третий напоминал лошадь, к которой привязывали израненного Генерала…

Я поспешно закрыла глаза, но пугающие образы не исчезали. Они продолжали плавать в темноте, призрачные, детальные и очень навязчивые.

Неожиданно дверь отворилась.

Я не услышала шагов в коридоре — вероятно, слишком глубоко погрузилась в свое созерцание. Но резкий скрип несмазанных петлей заставил меня вздрогнуть и распахнуть глаза.

В дверном проеме, залитая светом из коридора, стояла Луиза.

Моя сводная сестра. Отец женился на ее матери, когда Луизе было всего одиннадцать, а мне — пятнадцать лет. Я до сих пор отчетливо помнила тот день: маленькая, напуганная девочка с огромными черными глазами и вздернутым носом, которая смотрела на наш роскошный дом и на меня с такой неистовой смесью страха и вызова, что мне в ту же секунду стало её по-человечески жалко.

Тогда я искренне, изо всех сил пыталась быть ей хорошей старшей сестрой. Пыталась делиться лучшими платьями, редкими игрушками. Настойчиво старалась оградить её от едких насмешек других знатных девочек во дворе, которые за глаза брезгливо дразнили ее «выскочкой» и «нищей дочерью авантюристки».

Но Луиза высокомерно отвергала каждую мою попытку сблизиться. Она безумно ревновала отца ко мне — его родной, единокровной дочери, единственной законной наследнице древнего титула и всего семейного состояния.

Луиза упорно видела во мне не сестру, а соперницу. И с годами эта глупая детская ревность окончательно переросла в холодную и глубокую неприязнь.

Сейчас она стояла на пороге моих покоев, и даже в полумраке я видела, как она прекрасна.

Пышные черные кудри, небрежно выбивающиеся из-под белоснежного ночного чепца. Большие темные глаза, полные жизни и ... нескрываемого торжествующего злорадства. Слегка вздернутый нос, придававший ее лицу задорное, дерзкое выражение. Рядом с ней, с ее цветущей молодостью и здоровьем, я была бледной тенью, призраком, по чистой случайности задержавшимся в мире живых.