Внезапно его большая ладонь тяжелой хваткой накрыла мое запястье.

Пальцы у Генерала оказались горячими. К моему огромному удивлению, он даже не подумал снять с моей руки тонкую ажурную перчатку — кольцо он надел на палец прямо поверх нее.

Словно брезговал и ему было омерзительно даже мимолетное, случайное прикосновение к коже той, которая принадлежала к презираемому им народу.

Я выдохнула, пускай брезгует, пускай считает недостойной — плевать! Ведь больше всего на свете в эту секунду я боялась, что он увидит след от шрама на моем пальце. Тот самый след, который выдал бы меня с головой.

В отличие от его пальцев, металл был холодным, кольцо пришлось в пору.

Потом наступила моя очередь. Я взяла его руку — большую, сильную, с длинными пальцами и шрамами на костяшках. Надела толстое золотое кольцо.

И тут император снова торжественно заговорил:

— Чтобы скрепить союз, нужно скрепить его не только кольцами, но и поцелуем.

Я застыла на месте. О, нет, я ведь напрочь выбросила из головы эту обязательную финальную часть.

Генерал медленно перевел взгляд на мое лицо, но смотрел он не в мои глаза, нет, его взор опустился ниже, на мои губы, которые от волнения я прикусила.

А затем он начал медленно наклоняться…

Я зажмурилась и обмерла.

Ждала грубости, жесткого нажима и демонстрации власти. Не будь рядом столько людей, я, наверное бы, с позором сбежала, не позволив ему ко мне прикоснуться. Я слишком хорошо помнила нашу единственную близость тогда…

Но пока мой бедный разум бился в истерике, его губы накрыли мои - мягко, легко, почти невесомо. Совершенно обычное, теплое прикосновение.

Но оно обожгло!

Причем не как огонь, а как лед, как будто что-то внутри проснулось, встрепенулось, узнало …

Я открыла глаза. Генерал уже отстранился, глядя на меня все тем же непроницаемым взглядом.

Император пафосно произнес:

— Союз скреплен!

Огромный зал тут же взорвался хлопками, криками «Ура!» и музыкой, грянувшей с верхней галереи.

Генерал взял мою руку, галантно положил ее на свой локоть. Его движение было безупречно вежливым, как и все, что он делал на публике.

— Пойдем, — негромко бросил он, предназначая это слово мне одной.

И мы двинулись вперед — через весь этот огромный зал, сквозь напыщенную толпу, которая услужливо расступалась перед нами. Я чувствовала его руку под своими пальцами — твердую, непоколебимую, чувствовала кожей исходящее от него мужское тепло, чувствовала непривычную тяжесть золотого кольца на своем пальце.

И … чувствовала жжение на губах.

Я настолько глубоко ушла в свои мысли, что далеко не сразу заметила, что мы отстали. Принц со своей женой был уже далеко впереди.

Мы же шли медленно, будто Генерал никуда не спешил и не торопился.

Наконец мы вышли в боковой коридор, где суета и музыка стали тише. Граф резко остановился и плавно убрал локоть, освобождая мою руку.

— Завтра мы уезжаем. — сказал он тихо, глядя не на меня, а куда-то вдаль. — У тебя будет ночь и утро, чтобы собрать вещи. Бери все, что посчитаешь нужным. Если что-то забудешь – не страшно, купим на месте.

Я лишь молча кивнула, чувствуя, что язык намертво прирос к гортани. Я не хотела никуда уезжать! Тем более завтра. Тем более с ним.

— Твой отец передал тебе наш разговор и условия? — сухо осведомился он.

Еще один кивок.

И только тогда он наконец соизволил посмотреть на меня. Его тяжелый взгляд скользнул по моему лицу, на долю секунды задерживаясь на припухших губах.

— Наша договоренность остается в силе, — отчеканил он тихо. — Ровно год. По истечении этого срока ты вольна делать всё, что будет угодно. Ты получишь свободу.

— Хорошо. — кое-как с трудом смогла прошептать.

Генерал кивнул, подвел меня к стоящему неподалеку отцу и ушел, ни разу не замедлив ход и ни разу не обернувшись.

Глава 21

Домой мы возвращались в тяжелой, напряженной тишине. Никто не проронил ни слова за всю дорогу.

Мачеха отвернулась к окну, Луиза тяжело дышала рядом, а я просто смотрела на свои руки и пыталась не думать о завтрашнем дне.

Когда карета наконец остановилась у крыльца, отец вышел первым. Он даже не повернулся, чтобы подать руку кому-то из нас — ни мачехе, ни Луизе, ни мне. Просто шагнул на землю и быстро пошел к дому.

Мы же гуськом поспешили за ним. Служанки, которые топтались у дверей в ожидании новостей, едва глянули на наши лица и тут же спешно ретировались. Поняли, что соваться сейчас — себе дороже.

В гостиной было прохладно, в камине тлели последние угольки. Отец прошел вперед, встал спиной к нам, глядя на затухающий огонь, и вдруг с грустью спросил:

— Что он сказал тебе, Бетти? Когда вы остались наедине.