Я должна прожить под одной крышей с человеком, который меня чуть не убил, который бросил умирать в канаве, в грязи. А теперь будет моим законным мужем, только вот я от такой близости от страха умру!

И самое страшное, мой отец не понял меня, не попытался спрятать или увезти, а согласился на золотые…

Вот тут слезы все-таки хлынули. Зажав рот ладонью, чтобы никто не услышал, я рванула по коридору наверх. Заперла засов, рухнула на кровать прямо в платье и зарылась лицом в подушку.

Год. Всего один год. Так ведь отец сказал?

А если Генерал догадается? Или вдруг он уже обо всем догадался, а это просто попытка отвести подозрения от себя?

Я перевернулась, пуще прежнего зарыдала и не заметила, как уснула.

Глава 19

Проснулась я от громкого и настойчивого стука в дверь, и невольно сравнила - точь-в-точь барабанная дробь перед выходом на эшафот.

Разумеется, горничная ввалилась в комнату, даже не дождавшись моего «войдите».

В руках Марта несла поднос с завтраком: пшенная каша, ломтики столичного сыра, хрустящий хлеб. Выглядело всё это великолепие на тарелках красиво, но было совершенно безвкусным.

Я не хотела есть, но стоило представить, как ко мне зайдет мачеха или отец и с недовольным лицом начнут читать нравоучения, все-таки встала.

Жевала машинально, не чувствуя ни аромата, ни вкуса — только грела холодные пальцы о теплый фарфор.

А дальше завертелась предсвадебная кутерьма. Первой ворвалась мачеха, тоже без стука — вежливые манеры, видимо, мне сегодня не полагались.

Ее лицо было каменным, без тени улыбки, она молча кивнула служанке и поспешила ко мне. Следом внесли мое платье.

— Бэтти, хватит хандрить. Надевай! Нам нельзя опоздать.

Я поднялась, с неохотой подошла ближе и обмерла. Платье было... невероятным!

Не ярко белым, от которого слепит глаза, а благородного оттенка слоновой кости — мягкого, теплого, по-настоящему роскошного. Тяжелый шелк ласкал пальцы, а тончайшая золотая вышивка на нем сплеталась в узоры, удивительно похожие на морозные рисунки на зимнем стекле.

Длинные строгие рукава, скромный, но безупречно скроенный лиф и пышная, без лишней помпезности, юбка. Элегантность, сдержанность и сумасшедшие деньги читались в каждой складке, в каждом стежке. Работа истинных мастеров.

— Надевай, — с нажимом повторила мачеха, заметив мою заминку. — Генерал купил и прислал его лично для тебя. Так что даже не думай отказаться или попробовать сбежать.

— Я не сбегу, — пробубнила я. Хоть мачеху я не любила, но отцу и сестре я зла не желала.

— Так, волосы уберем наверх, повыше, и перекроем вуалью, — командовала мачеха, безжалостно скручивая мои локоны и укладывая в сложную прическу. Главная задача была проста — максимально спрятать мою седину. — И добавьте её лицу хоть какого-то живого тона!

Служанки двигались вокруг меня молча и сосредоточенно.

Когда они закончили, я несмело взглянула в зеркало и не узнала себя. Отражение явило миру красивую незнакомку. Я выглядела идеально, как дорогая новая кукла, которую не успели еще достать из обертки.

Но стоило мне попытаться сделать хотя бы шаг, как левая нога подвернулась, каблук поехал по паркету, и вся эта идеальная картинка мгновенно рассыпалась.

Мачеха брезгливо скривила губы. Ни слова не сказав, она круто развернулась, махнула служанкам, и они покинули комнату, оставив меня одну.

Впрочем, тишина длилась недолго, уже из коридора донесся громкий, явно нацеленный на чужие уши голос:

— И запомни, дорогая! Сегодня ты не какая-то там Бэтти, а баронесса Элизабет Рочестер! Изволь вести себя подобающе, не смей позорить отца! Он, между прочим, расшибся в лепешку, чтобы устроить твоё будущее, ночей не спит, волнуется о тебе…

Я горько усмехнулась. Ясно. Видимо мачеха увидела отца внизу, и сразу же разыграла заботу.

А мне сейчас очень не хватало мамы - моей… родной… которая обняла бы, пригладила волосы и шепнула, что всё будет хорошо. Но обнимать меня было некому…

Мне было страшно, руки дрожали, ноги еле держали. Я запретила себе думать о том, что будет, если Генерал Эшворт во время церемонии узнает меня.

Хотелось забиться в дальний угол, закрыть лицо руками и стать для всех невидимой, чтобы никто и никогда меня не нашел. Но бежать было некуда.

Кое-как взяв себя в руки и сделав глубокий вдох, я вышла из спальни и начала спускаться по парадной лестнице, держась за перила – только бы ноги не подвели. Медленно, шаг за шагом, навстречу смертному приговору.

Отец стоял у самого подножия лестницы. Когда шорох платья заставил его поднять голову, он на мгновение замер. Я увидела, как дрогнули его губы, а в глазах промелькнуло болезненное узнавание — в этом шикарном платье, с убранными волосами, я, должно быть, стала еще сильнее похожа на мать.