Для других почти ничего не изменилось. Разве что земля стала серой, воздух потяжелел, марля на лицах быстро потемнела от дыхания, и солдаты в колонне чуть плотнее сдвинулись друг к другу, чем когда ехали по желтому степному настилу.

Для Арда же…

Здесь не было даже тишины. Ведь тишина это лишь отсутствие звука, когда мир на время задерживает дыхание и ждет момента, когда все вокруг вновь запоет. Здесь же никто и ничего не ждал. Скорее наоборот. Мертвая земля что-то шептала, своим гнилостным, беззубым ртом ночного кошмара, явившегося человеку в миг предрассветного часа.

Тошнотворной какофонией она наперебой хрипела, каждой травинкой, каждым корнем, каждой шляпкой гриба на стволах жутких перелесков, маячивших впереди. И в этом бесконечном, тягучем хоре не прозвучало ни единого голоса, который сказал бы что-то свое. Тысячи шепотков и всего одно, искаженное и обезображенное слово. Арди не знал его и, более того, всеми силами пытался отстраниться.

Земля дышала.

Дыхание пропитывало его, проникая через стремена и седло, струясь сквозь кости, чем-то напоминая магию Монаха на Арене, только там это была лишь чужая Звездная печать, а здесь… Ард не знал, что именно он ощущает.

Словно земля втягивала воздух редкими урывками, с усилием человека, которому на грудь водрузили гранитную могильную плиту. Она все вдыхала и вдыхала, не собираясь отпускать. Что-то невидимое скребущимися костями, шелестом хитиновых панцирей поднималось от травы вверх, разливаясь вокруг хрипом смертельно больного старика, пока Ард наконец не понял, что этот сдавленный вопль, уже растерявший последние отблески надежды на спасение, и был тем самым ветром, который он почуял еще на перроне Ральска.

Теперь Ард оказался прямо внутри этого заунывного ветра, звучавшего чьим-то бесконечным плачем. Внутри вдоха утопающего, последний раз в отчаянной попытке глотающего воду, прекрасно понимая, что это уже никак ему не поможет.

И в это же время Ардан никак не мог вдохнуть. Воздух попросту отказывался попадать ему в легкие. Он продавливался, как сквозь мокрую тряпку, заставляя сражаться каждый глоток. Марля не помогала.

Ардан схватился за луку седла и едва не свалился на траву, показавшуюся ему мельтешащими трупными червями, постепенно проникающими под кожу сперва коня, а уже затем и его самого.

Везде под серой травой, под изломанными корнями, под копытами степняка, под каждым шагом колонны в земле их уже ждали. Не кости и не мертвые, какие навечно остаются обитателями старых кладбищ.

Нет.

Вовсе нет.

Здесь обитало то, что в последний раз нежилось под лучами жизни так давно, что уже не то, что стало мертвым, а перестало быть чем-либо вообще. Ни Именем, ни воспоминанием, ни даже прахом. Осталась только тяжесть. Такая, какая остается в комнате, после того, как оттуда вынесут человека, в страданиях изламывающей его волю и плоть болезни, ждавшего час избавления в объятьях спешащих к нему Вечных Ангелов.

Это место… это место покинула даже смерть, оставив после себя лишь всеобъемлющее ничто.

И они ехали одновременно сверху и внутри всепоглощающего ничто, только и ждущего момента, когда и они сами обратятся даже не тенью, а тенью от тени.

Скрипели рессоры дилижанса охотников, порой звенела посудой полевая кухня, и забавно дергалась треклятая удочка Дина, притороченная к седлу. И, возможно, никто из окружающих понятия не имел, что они ступали по кладбищу Имен.

Только он знал.

И мертвая, чуждая ему, опасная, не по-звериному хищная земля знала, что он знает.

Спящие Духи…

Ардан не упомянул их вслух. Просто потому, что был уверен, что если они и существуют, то он только что пересек границу их сна.

— Ты как? — Дин поравнялся с напарником. У бывшего следопыта из-под повязки шел пар, а еще Дин снял повязку с глаза химеры, так что теперь выглядел несколько… своеобразно.

— Более-менее, — уклончиво ответил Ард. — Надо привыкнуть.

Дин так и не спросил, к чему именно, за что Арди был ему изрядно признателен.

На первом привале, у ручья, из которого Эшворт запретил пить даже лошадям, впервые прозвучал чей-то окрепший голос.

— Анита, будь добра, — поежился Натан и туже закутался в куртку, хоть вокруг и стоял мертвый, во всех смыслах, штиль.

Госпожа Сафарова тут же спешилась, отстегнула посох от седла и направилась в сторону.

Она отошла от колонны шагов на десять и с силой вонзила посох в чуждую их миру почву. Ардан, по привычке, прочитал ее заклинание. Печать оказалась аккуратной, даже в какой-то мере стройной, без особенных изысков, но вполне достойной. Куда лучше тех, на которые была способна тезка их спутницы.