Они стирались с тех пор, как я поняла, что он следил за мной, как извращенный ангел-хранитель, все эти годы. Но на этот раз они стираются так сильно, что на одну безумную минуту мне хочется только одного — вернуться на десять лет назад... в то время, когда я могла быть его без осложнений и последствий. Чувство вины за возможное предательство даже не регистрируется на фоне этого всепоглощающего желания.

Мои глаза опускаются к его губам.

Я даже не успеваю по-настоящему захотеть этого, как он подносит руку ко рту и…

Постой. Он только что плюнул на нее?

Я хмурюсь, когда он поднимает эти покрытые слюной пальцы и энергично проводит ими по моим губам, его глаза темнеют до цвета штормового свинца.

Он стирает мою помаду.

Мое сердце начинает колотиться, отбивая ритм с каждым грубым проходом его подушечек по моим губам и невысказанным знанием, танцующим за его взглядом.

Он знает. Как, черт возьми, он узнал?

Он отводит руку ровно настолько, чтобы достать из нагрудного кармана носовой платок и вытереть пальцы. Затем, с нежностью, которая не должна принадлежать такому человеку, как он, он промокает ткань и по моим губам.

Вперед и назад. Вперед и назад.

Ритм ошеломляет. Странно успокаивает.

Мои глаза закрываются.

— Рафаэль, я... — Я выдыхаю, когда он наклоняется и касается губами моих губ.

Мои губы дрожат, приоткрываясь для него, и он погружается в поцелуй, целуя меня с низким, мучительным стоном, который я проглатываю.

Рука, которая все это время лежала на моей груди — Боже, как я забыла, что она там была? — скользит выше. Вверх, вверх, пока не обхватывает мое горло — не угрожающе, но собственнически, — и он наклоняет мою голову именно так, как ему нужно, углубляя поцелуй.

Его язык ласкает мой, сплетаясь и соперничая в чувственном танце, который посылает дрожь по моему телу. Затем он переходит к небу, краям моих зубов — о которых я никогда не подозревала, что это эрогенная зона, до этого момента, — к нежной внутренней поверхности моих щек. Ни одна часть меня не остается не захваченной его мастерским натиском.

К тому времени, как он заканчивает, я таю. Бескостная. Мозг пуст.

Он отпускает мое горло, и эта рука медленно опускается вниз, лаская кожу на своем пути, пока не погружается соблазнительно в мое декольте. Тихий, полный томления и нужды стон срывается с моих губ прежде, чем я успеваю его сдержать. Огрубелая ладонь покрывает мою грудь, мои соски мгновенно набухают под его горячей хваткой.

— Черт, тебе нужно молчать, детка, — бормочет он в мои губы.

Я знаю. Но как я могу, когда…

Стук-стук.

Резкий звук пронзает наэлектризованную атмосферу.

Я вздрагиваю, инстинктивно прижимаясь к нему. Мое сердце колотится, паника зашкаливает так быстро, что я едва могу дышать.

О черт, черт, черт.

Они что, постучали в нашу дверь?

Нас нашли?

Но затем стук повторяется, и я с облегчением понимаю, что это не шкаф. Это из кабинета. Нас не нашли. Мы все еще в безопасности.

— Что делать с телом? — спрашивает один из людей Джейсона, кивая на мертвого официанта, поглядывая на дверь.

Черт. Кто-то только что умер из-за меня, а что делаю я?

Целуюсь со своим врагом!

Гребаный Рафаэль.

Я с внезапной яростью ударяю его по запястью. Он отвечает разочарованным выдохом, но медленно убирает руку с моей груди, и я борюсь с желанием заскулить от потери, брезгуя собственной слабостью. Сосредоточься, Эмилия! Сосредоточься, сосредоточься, сосредоточься!

— Ничего. Наверное, это наш друг у двери. Проверь, — говорит Джейсон, обходя свой стол и опускаясь в кожаное кресло с высокой спинкой, словно он не сидит в одной комнате с истекающим кровью трупом. — А если нет... ну, ты знаешь, что делать.

Боже мой, я знала, что он продажен — нельзя иметь дело с «Пасленовыми» и не быть грязным до мозга костей, — но я не ожидала такого уровня порочности. Политики обычно скользкие, это да. Они могут целовать детей и втыкать ножи в спины на одном дыхании, лишь бы пробиться к власти. Но этот человек превзошел всех. Он даже не волк в овечьей шкуре — просто обычный головорез в дорогом костюме.

Человек Джейсона открывает дверь кабинета, и, должно быть, это тот, кого они ждали, потому что он без слов отступает, закрывая дверь за вошедшим.

Мужчина входит так, словно он здесь хозяин. Костюм безупречный, дорогой. Волосы зализаны назад. Но что-то в нем все равно кричит о дешевизне — возможно, это чрезмерная самоуверенность или отсутствие души в глазах. Его черты настолько явно славянские, что я определяю его как русского еще до того, как Джейсон открывает рот.

— Да, Виктор, — говорит Джейсон, нетерпеливо махнув рукой. — Что Сергей может сказать о себе?

Позади меня Рафаэль напрягается, его игривость исчезает. Знает ли он русского?

Виктор бросает презрительный взгляд на мертвое тело на полу, прежде чем перешагнуть через него к Джейсону. — Мой пахан хотел бы, чтобы вы присоединились к нему, — говорит он, и его слова изогнуты гордостью. — Оставьте «Пасленовых» позади. Они вот-вот станут пережитком прошлого.