Я мгновенно напрягаюсь. Какого черта? Этот тупой…

Джейсон запрокидывает голову и смеется, словно ему только что рассказали шутку века. Виктору явно не нравится такая реакция; его челюсть заметно сжимается. — Я не вижу здесь ничего смешного, советник.

— Я понимаю амбиции. Поверьте, понимаю, — говорит Джейсон, веселье пляшет в его голосе. — Но говорить, что «Пасленовые» скоро станут пережитком прошлого? Это величайшая бессмыслица, которую я когда-либо слышал. Они пустили корни в этом городе, как статуя Свободы. Попытаться выкорчевать их — самоубийство, а я не самоубийца. Они слишком сильны, чтобы с ними ссориться.

Виктор скрещивает руки на груди. — Это было тогда, когда они держали всех в кармане. Но времена меняются. Появляются новые силы, которые с ними не в ладах, и это лишь вопрос времени, когда она их достанет. Мы, конечно, поможем.

Джейсон оживляется, внезапно заинтригованный. — Она? Новые силы, говорите?

— Мне не позволено говорить много, но рейд в их заведениях несколько дней назад — не последний. Они нажили себе могущественного врага, врага даже могущественнее их самих, и этот враг пообещал поддержать моего пахана. — Его голос становится жестче. — Так что скажите мне, советник, — на чьей вы стороне? С обреченными «Пасленовыми»... или вы подниметесь с новыми силами?

— Хм, вы приводите убедительные доводы, — задумчиво мычит Джейсон, взвешивая. Затем он встает. — Передайте своему пахану, что если он предоставит мне конкретные доказательства того, что он способен одолеть «Пасленовых», то я готов подумать о том, чтобы присоединиться к нему.

Виктор кивает. — Ожидайте сообщения от нас очень скоро.

Они пожимают друг другу руки и вместе выходят из кабинета, перешагивая через мертвое тело, как через вчерашний мусор.

Я жду, считая секунды. Раз. Два. Три.

Когда я уверена, что они не вернутся, я открываю дверцу шкафа и вырываюсь наружу, отчаянно глотая воздух, не отравленный пьянящим присутствием Рафаэля.

Глава 8

Рафаэль

Я остаюсь в тени несколько ударов сердца, наблюдая, как Эмилия берет себя в руки, прежде чем медленно разогнуть тело, выбираясь из шкафа. Мой член болезненно пульсирует при каждом движении. Эта чертова штука, кажется, не понимает, что момент прошел — и что я не, по факту, окажусь внутри Эмилии.

Да что, блядь, со мной не так? Как я вообще могу быть настолько отвлечен в такой момент? Из всех времен?

Но то, как она смотрела на меня там, стонала вокруг моего языка, словно хотела утонуть во мне... да, неудивительно, что я еле держусь.

Она долго смотрит на мертвое тело, ее профиль — образец сдерживаемой ярости и чего-то еще — сожаления? Раскаяния? Затем она опускается на колени рядом с ним и шепчет: — Мне жаль, что это случилось с тобой. Я доберусь до Джейсона — ради тебя. — Последняя фраза настолько горька, что могла бы разъесть сталь, и моя рука инстинктивно сжимается вокруг устройства, спрятанного в ладони.

Я засовываю его в карман брюк, прежде чем она замечает. — Не раньше, чем я до него доберусь, — клянусь я, ярость все еще пульсирует во мне от того разговора. Джейсон, этот неблагодарный ублюдок, думает, что теперь может предать меня? После всего?

Он стал советником только потому, что мы с братьями финансировали его кампанию и поддерживали его.

Мы создали тебя, Джейсон. Мы так же легко можем тебя разрушить.

Но, возможно, его предательство — это скрытый дар. Крот в русском лагере может оказаться полезным — особенно если Сергей станет неосторожен и раскроет, кто стоит за ним.

Да, я не могу убить Джейсона прямо сейчас. Как жаль.

Эмилия бросает на меня взгляд, полный такой ярости, что она на секунду выбивает меня из колеи. Я никогда до конца не пойму эту женщину. Мы же только что пожирали друг друга в этом шкафу, ради всего святого. А теперь мы, по-видимому, снова враги. Она умеет блокировать эмоции — я отдам ей должное, по крайней мере в этом.

Ты становишься мягким рядом с ней.

Я выпрямляю спину. Нет. Больше нет. Какую бы тень сожаления я ни почувствовал из-за того, что помешал ее планам, она ушла. К черту ее. — Удачи с объяснением смерти этого невинного человека своему начальнику. — Я начинаю уходить, но ее слова останавливают меня.

— Сегодняшнего вечера не было, — заявляет она, голос превратился в сталь. — Нас не было в том шкафу. Ничего не было.

Когда я все еще так тверд от вкуса тебя? — Конечно, ничего не было. Кроме того, что ты стонала вокруг моего языка, как кошка в течке, отчаянно желая большего.

— Убирайся отсюда, Рафаэль, — рявкает она, прижимая подол платья к ладони, пока шарит по карманам официанта — скорее всего, ищет какое-нибудь удостоверение личности, не оставляя отпечатков.

Я не спорю.

Я ухожу, не сказав больше ни слова. Не потому, что она приказала, а потому, что мне не терпится увидеть, какое сокровище я только что умыкнул. Если бы она знала, что я сунул в карман, она не была бы так настроена меня выгнать.