«Мародёрство!» — немедленно взъярилась совесть.

«Неминуемая смерть, — парировал циник, поддерживаемый инстинктом самосохранения. — От голода, или ножа какого-нибудь ублюдка, или болезни из-за надрыва сил и дурного питания. И вообще, одно дело — воздержаться от кражи пирожка у всех на глазах, и совсем другое — воспользоваться тем, что уже никому не принадлежит».

Рассуждения были бездушными, но логичными. Тем не менее примерять на себя личину абсолютно незнакомой девушки, которая к тому же уже работала горничной, а значит, знала все требования к этой профессии, было риском на грани фола.

Однако у внутреннего циника и на это нашёлся контраргумент.

«Я уже хожу по лезвию бритвы — беглая магдалиненка с клеймом на плече. Риском больше, риском меньше — какая разница. К тому же вчера Локридж меня не узнал».

Зато точно узнает, когда я начну работать у него в особняке. Он же не беспамятный, в самом деле!

«В письме написано про младшую горничную. Возможно, мне удастся не попадаться ему на глаза… А даже если узнает, ему не всё равно? Сам же назвал меня честной — вот пусть и радуется, что у него работает такой человек».

Я с силой помассировала виски. Опасно, чертовски опасно. Но если выбирать между этой опасностью и той, что ночью подстерегла Э. Браун в подворотне, то не возникало сомнений, какое из двух зол наименьшее.

И потому, шумно выдохнув, я принялась читать остальные бумаги.

Как и ожидалось, среди них было два рекомендательных письма. Одно от некой госпожи Броуди. В нём указанная дама вовсю расхваливала исполнительность, скромность и трудолюбие девицы Элинор Браун. Тем не менее о том, по какой причине столь золотая горничная лишилась своего места, не было сказано ни слова.

Другое письмо было написано госпожой Энкокк, директрисой Нового сиротского дома в Бристоле. В нём она так же хвалила Элинор, подчёркивая её покладистый нрав и прилежание.

«Ещё и сирота, — грустно подумала я. — Эх, только-только у девочки появилось будущее, а тут… Чтоб этому ублюдку самому кишки выпустили!»

Отложила письмо Энкокк, несколько секунд смотрела на вещи, принимая окончательное решение, и, вновь мысленно попросив прощения у их прежней владелицы, поднялась на ноги.

Была не была.

То и дело озираясь, нет ли кого поблизости, я быстро сменила платье. Элинор была худышкой, но и у меня после всех мытарств рёбра торчали. Правда, платье оказалось коротковато, однако я надеялась, что на это никто особо внимания не обратит.

Закончив с переодеванием, я переплела волосы, чтобы не выглядывало ни единой пряди, и спрятала их под найденную в саквояже косынку. Внимательно рассмотрела своё лицо в маленькое зеркало из несессера: пожалуй, неплохо бы умыться. И надеяться, что от бывшей приютской не станут ждать здорового румянца и округлых щёк.

«Будем надеяться, что это действительно улыбка, а не подстава от судьбы», — подумала я, убирая вещи в саквояж. Напоследок припрятала под мостом прежнее платье, подхватила саквояж и выбралась на набережную канала уже в новом образе.

Оставалось лишь выяснить, как добраться до особняка Локриджа, по дороге умыться на первой же колонке и перехватить что-нибудь съестное у лоточников. Кошелька в саквояже не было — скорее всего, Элинор носила его на теле, — однако три медяшки у меня имелись.

«Ну, с богом!» — И я решительно зашагала в сторону парка Риджентс, как первого форпоста благополучного Вест-Энда.

Глава 14

Для разнообразия до Пэлл-Мэлл я добралась без приключений. По дороге подкрепила силы пирожком с ливером и стаканом молока, приглушив вечный голод бродяжки. А добредя до парка Сент-Джеймс не стала торопиться переходить дорогу, а присела на скамейку и принялась рассматривать дом номер 26, расположенный напротив.

Если описывать его коротко, то наилучшей ассоциацией стало бы «спокойная роскошь». Дом, как и его владелец, не стремился бросаться в глаза, но всё равно приковывал к себе взгляд. Здесь не было обилия декоративных элементов или причудливых архитектурных решений — одна лишь симметрия и чёткие линии. Однако именно они придавали зданию благородную гармонию, на которой отдыхал глаз.

Стены особняка были сложены из светло-бежевого песчаника, крыша покрыта тёмно-коричневой черепицей. Две пары белоснежных колонн поддерживали над входом изящный портик, в глубине которого располагалась дверь из тёмного дуба с бронзовыми украшениями, начищенными до блеска. В огороженном кованой решёткой палисаднике подобно часовым стояли стройные кипарисы — все одной высоты, с одинаковой формой кроны, на одинаковых промежутках друг от друга. Высокие окна с декоративными решётками располагались тремя ровными рядами; по бокам их украшали тёмно-коричневые ставни. Вдруг выглянувшее из-за туч солнце зажгло на стёклах яркие блики, придав зданию праздничный вид, и я машинально сжала ручку стоявшего рядом саквояжа.