Джек сжимает мою руку, но на этот раз его прикосновение не удерживает меня. Вместо этого меня переполняет разочарование. Я знаю, что должна больше заботиться о раскрытии того, что скрывает «Ассамблея», но сейчас я просто хочу быть свободной от всего этого. Я делаю глубокий вдох, слегка качая головой.

— Должно быть, мне все кажется, — говорю я, выдавливая слабую улыбку. — Может, наркотики мутят мне голову.

Офицеры переглядываются, их выражения сменяются облегчением.

— Бывает, — говорит женщина-офицер, ее тон почти успокаивающий. — Вы через многое прошли.

Я киваю, позволяя моменту пройти без дальнейших расспросов.

— Да, конечно, — бормочу я, позволяя подозрению в голосе угаснуть. Я не хочу, чтобы они видели во мне кого-то, кроме сбитой с толку пациентки — или, по крайней мере, я хочу, чтобы они думали, что я сама так о себе думаю.

Я им не верю. Ни на секунду.

Но я должна думать о Сиенне. Я не могу бегать и играть в детектива, подвергая себя опасности, а вместе со мной — мою сладкую малышку и ее папу.

Когда они уходят, я провожаю их взглядом, мое подозрение перерастает в уверенность. У «Ассамблеи» есть свои щупальца в этом городе, и копы? Они часть этого. Но я не могу заставить себя копать глубже. Я просто рада быть подальше от всего этого хаоса сейчас, что, может, и делает меня ужасным человеком, но я не в том положении, чтобы с ними тягаться.

Джек наклоняется, успокаивающе целуя меня в лоб.

Но когда я закрываю глаза, в животе бурлит беспокойство. Я не доверяю полиции. И все же часть меня благодарна, что меня устранили из этой ситуации. Я надеюсь продолжить жить своей жизнью, больше никогда об этом не думая.

***

Джек

Мои ноги носят меня взад-вперед по стерильной больничной палате, взгляд не отрывается от бледной фигуры Куинн. Она выглядит такой хрупкой, лежа там, с капельницей, прикрепленной к руке, и трубками, тянущимися из-под тонкой больничной сорочки. Ее дыхание поверхностное, но ровное, и я не выношу видеть ее в таком состоянии.

Ярость, кипящая под моим беспокойством, грозит поглотить меня. Внезапно дверь открывается, и в палату входит врач, на лице застыло мрачное выражение. Наши взгляды встречаются, когда я поворачиваюсь к ней лицом, отчаянно желая новостей о том, чем, черт возьми, Стю ее накачал. Я благодарен, что она была достаточно в сознании, чтобы говорить и есть, но это не уменьшило моего беспокойства. Она все еще много спит. Слишком много.

Я все еще нахожусь в шоке от мысли, что кто-то намеренно причинил ей такую боль, особенно один из моих лучших друзей — уж точно не Стю.

Она переходит прямо к делу, ее голос мрачен и серьезен.

— После тщательного исследования мы определили вещество, которое она приняла. Это была высокая доза стрихнина – невероятно токсичного яда, способного вызвать тяжёлые последствия, угрожающие жизни..

Моя челюсть сжимается.

— К счастью, похоже, она употребила лишь небольшое количество. В более высоких дозах он может быть смертельным, но в этом случае его едва хватило, чтобы вызвать тяжелую реакцию.

Ее слова несут тяжесть, которая задерживается в пространстве между нами, пока я пытаюсь осознать серьезность ситуации. Мой разум лихорадочно перебирает мысли о том, как легко все могло обернуться намного хуже.

Если бы мой лучший друг уже не был мертв, я бы с радостью застрелил его сам. Или задушил до смерти. Вырезал бы из него, как гребаный фонарь из тыквы. Это, наверное, было бы более удовлетворительно.

— Как выглядит восстановление после такого?

— Она будет в порядке в ближайший день или около того, — обнадеживающе говорит врач. — Худшее позади. При отдыхе и правильном уходе она должна быстро поправиться.

Я выдыхаю.

Она кивает и покидает комнату, снова оставляя меня наедине с Куинн. Я забираюсь к ней в кровать, обвивая своим телом ее беспокойно спящее тело, мой разум лихорадочно работает, а сердце разбито в хлам.

***

Позже я выхожу в коридор, чтобы позвонить Эзре. Гудок раздается один раз, прежде чем он отвечает.

— Джек, как она? — его голос полон беспокойства.

— Она стабильна, — говорю я, голос напряжен.

Когда он зашел ко мне домой и нашел гребаный пистолет, лежащий на кухонном острове — то, чего, как мы оба знаем, у меня нет — и дверь в подвал приоткрытой, он не колебался сделать то, что было нужно. Он даже не понял, что это Стю, прежде чем нажать на курок, и я уверен, что ему потребуется много времени, чтобы оправиться от этого.

Благодарность, которую я испытываю к этому человеку, неизмерима. Не только за его быструю реакцию, но и за то, что сегодня он заботится о Сиенне, чтобы дать моей маме передышку, и чтобы я мог быть здесь с Куинн круглосуточно.

Она лепечет на заднем плане, и улыбка трогает уголок моего рта. Улыбаться сейчас трудно.

Оставаться на ногах сейчас трудно.

Я измотан, и мое лицо онемело от недосыпа.