ПЕРЕВОД ВЫПОЛНЕН ДЛЯ ТГ-КАНАЛА

https

Всем, кто борется с психическими заболеваниями.

Чаще всего единственные призраки — это те, что живут у тебя в голове, но от этого они не становятся менее пугающими.

Я слишком сильно любила звёзды, чтобы бояться ночи.

— Сара Уильямс

1

КОНЕЦ

КУИНН

Ars longa, vita brevis. Эти слова высечены на камне над входом в Университет Сайпресс. подходящий девиз для колледжа, полного студентов, жаждущих вскрыть черепа преступников, страдающих безумием, и покопаться в их миндалинах и префронтальных корах.

Разумеется, метафорически. Хотя, признаться, буквально покопаться у кого-нибудь в голове было бы, наверное, довольно круто – просто это не моя специальность.

Мне больше по душе фраза in vino veritas (пер.: истина в вине), но, как говорится, каждому свое.

Мои туфли глухо стучат по старым каменным плитам, истертым десятилетиями студентов, бредущих по огромному коридору, ведущему к кабинету декана. Готова поспорить, я проходила по этому коридору чаще, чем большинство из них.

Я чувствую на коже тяжелые взгляды сокурсников – такие же неумолимые, как каменные стены древнего университета. В одних – зависть и тоска, в других – банальное любопытство. Все они думают, что моя близкая связь с деканом – это какое-то преимущество. И, если честно, в таком месте – где тайны стары, как плющ, оплетающий готические шпили, – чаще всего все действительно решают знакомства, так что я не могу их за это винить.

Мне никогда не было дела до чужого мнения, и я всегда закатываю глаза, глядя на студентов, которые хотят дружить со мной исключительно из корыстных побуждений. Людей слишком легко читать: им нужна не я – им нужен доступ к «Ассамблее».

Об этом не совсем тайном обществе говорят лишь шепотом, строя догадки. Постоянный обмен многозначительными взглядами и туманными намеками, выдуманные истории о тех, кто якобы контролирует самые темные тайны города, – а именно о моем отце.

Кто-то утверждает, что «Ассамблея» проводит странные ритуалы глубоко в лесу за пределами университетской территории, где факелы мерцают, словно призраки в ночи. Другие говорят, что видели символ – изломанный черный знак, нацарапанный в укромных углах корпусов, в библиотеке, даже в общежитиях. Большинство отмахивается, считая это граффити. Немногие воспринимают его как предупреждение.

Слухи становятся мрачнее. Три года назад кто-то пропал – просто исчез с кампуса. До сих пор шепчутся, что он перешел дорогу Ассамблее. Тело так и не нашли, подозреваемых не было, лишь загадочная записка, не приведшая ни к чему. И все же вслух об этом никто не говорит.

И это даже не единственный случай исчезновения – не говоря уже о тех, кого нашли мертвыми.

Несмотря на всеобщий интерес, никто, кроме людей, напрямую связанных с обществом, по-настоящему не знает ни его названия, ни его цели. А те из нас, кто связан напрямую? Мы скорее умрем, чем раскроем правду – большинство из страха и лояльности, а я в основном из стыда.

Так тайное общество внутри Сайпресса остается призрачным присутствием, подпитывающим ночные разговоры и украдкой брошенные взгляды. Оно существует скорее как фантом коллективного воображения, чем как подтвержденная реальность, – и как колоссальная боль в моей заднице.

Вопреки любым предположениям о привилегиях, якобы дарованных мне по праву крови, реальность выглядит совсем иначе. Никаких поблажек здесь мне не делают, и это стол, за которым им совершенно точно не хочется видеть лишних. Я всю жизнь пыталась отдалиться от тени отца – и все равно постоянно оказываюсь втянутой обратно.

Я даже не утруждаю себя стуком: просто толкаю тяжелую дверь кабинета декана и иду по толстому ковру. Добравшись до кресла напротив его стола, нарочно разваливаюсь в нем. Он хочет, чтобы мне было не по себе, чтобы я нервничала, – поэтому я намеренно излучаю полное безразличие. Дверь с отчетливым щелчком закрывается, звук отражается от стен, добавляя напряжения. Кожаная обивка скрипит, когда я откидываюсь назад, и я наслаждаюсь этой маленькой победой, зная, что это его раздражает.

Как бы я ни ненавидела каждую секунду, проведенную рядом с ним, выбора у меня нет – если он зовет, я прихожу. Игнорировать его значит лишь дать ему еще один повод потом усложнить мне жизнь, а это занятие он обожает.

Его лицо искажается глубоким хмурым выражением, морщины на обветренной коже становятся еще заметнее, словно годы самовлюбленности вырезали их там. Его редеющие седые волосы, тщательно зачесанные назад, ничуть не смягчают суровости. Раздражение в прищуренных глазах так явственно, будто кто-то написал это маркером у него на лбу.

— Ты опоздала, — говорит он голосом, пропитанным властью, не допускающей возражений.

Я демонстративно смотрю на несуществующие часы на запястье.

— Всего на пару минут.