— Я не должен был так фамильярно вести себя с тобой. Я заставил тебя чувствовать себя неловко. Этого больше не повторится.

Я надеюсь, ей не настолько неловко, что она не захочет остаться. Я бы сам себе надавал пинков, если бы потерял одну из лучших вещей, что случались с Сиенной, только потому что я придурок и не могу держать руки при себе.

Она делает глоток кофе, ставит кружку на стойку рядом с собой, затем закрывает глаза, будто все это слишком, чтобы подбирать слова. Может, она расстроена сильнее, чем я думал.

— Куинн, я обещаю...

Я готов встать на колени и умолять о прощении, но она не дает мне закончить.

— Тебе не за что извиняться. Все нормально. Я обещаю.

Она отказывается смотреть на меня, и хотя я знаю не понаслышке, что она никому не позволяет себя не уважать, ей нужна эта работа, и велика вероятность, что она закроет глаза на мои недостатки, чтобы ее сохранить.

Моя кружка со стуком ударяется о каменную стойку, и я делаю шаг к ней, не думая, а потом понимаю, что делаю это снова. Загоняю ее в угол. Она как гребаный магнит, и мне нужно взять себя в руки.

Почему это притяжение к ней кажется таким правильным?

Я заставляю себя сделать шаг назад.

— Я не хочу, чтобы тебе было неловко из-за меня.

Она делает долгий вдох, будто собираясь с духом, а затем сокращает расстояние между нами, словно ей это необходимо, чтобы доказать свою точку зрения.

— Джек, — произносит она мое имя, будто это ее любимое слово. — Мне не неловко. Просто у меня здесь нет зубной щетки.

Я смотрю на нее в недоумении, потому что какое это имеет отношение к... ох.

Ох.

Я усиленно обдумываю, какими должны быть мои следующие слова, и решаю, что ее признание достаточно близко к тому, чтобы считать это ее первым шагом ко мне. Или вторым. Или каким там по счету это теперь будет.

Я тянусь к ее руке, и она вкладывает свою в мою, вероятно, не ожидая, что я притяну ее к себе, но я это делаю.

Я меняю нас местами, пока ее спина не оказывается прижатой к стойке. Она смотрит на меня снизу вверх, грудь вздымается. Мне нравится, что я так на нее влияю.

Я не колеблясь поднимаю и сажаю ее на столешницу, и она без колебаний раздвигает бедра, освобождая место для меня между ними.

Теперь ее шея на уровне моего лица, как я и надеялся.

— Это нормально, — наконец говорю я, позволяя губам скользить по ее коже от ключицы вверх по шее, останавливаясь у мочки уха. — Я хочу твой рот, но он мне не обязателен. Я с радостью поцелую тебя где угодно.

Я целую ее туда, чтобы подтвердить свое признание.

Она делает дрожащий вдох, но когда я провожу рукой вверх по ее спине и запускаю пальцы в ее волосы, она расслабляется в моих объятиях.

Я не тороплюсь, целуя открытую часть ее плеча и снова вверх по шее.

Что я делаю?

Я совершенно сошел с ума.

Но мне, блять, плевать.

Кому нужен разум?

Только не мне, это точно.

Есть миллион способов, которыми это может пойти не так, но я не могу вспомнить ни одного, когда ее тело прижато ко мне, а мои губы чувствуют ее кожу.

— То, что я хочу с тобой сделать… — Я осторожно прикусываю ее мочку, проводя по ней зубами, когда отстраняюсь, и шепчу ей на ухо. — Невыразимые вещи.

— Так сделай их.

Ее слова выходят прерывистыми.

Если бы она только, блять, знала.

— Ты не знаешь, о чем просишь.

Она казалась такой недосягаемой, такой далекой так долго — но все равно частью меня, текущей по моим гребаным венам.

Это нереально — что я сейчас прикасаюсь к ней.

Даже с тем расстоянием, что я держал между нами, ничто никогда не было таким интенсивным или реальным, как то, что я чувствую к ней.

Я позволил бы ей разорвать меня на части, если бы это помогло понять ту хватку, которой она меня держит — будто что-то дикое шепчет глубоко в моих костях, и только она может вывести это на поверхность.

Она откидывается на ладони, запрокинув голову. Я протягиваю руку и кладу ладонь ей между лопаток, мягко толкая, пока ее вес не смещается вперед и она не оказывается вплотную к моей груди, затем беру оба ее запястья в одну руку и крепко сжимаю.

Она пододвигается ближе к краю стойки, обвивая ногами мои и притягивая наши центры вплотную, потираясь своим лобком о мой настойчивый стояк.

— Тебе это нравится?

Спрашиваю я, благодаря всех богов, которых могу вспомнить, за то, что она, кажется, принимает мою доминантную натуру, а не отстраняется от нее, как я и надеялся.

Она кивает.

Трет сильнее.

Затем осознает, что делает, и я абсолютно не против, но она замирает.

— Что мы делаем, Джек? — наконец спрашивает она, слегка задыхаясь и очень нуждаясь.

Я осыпаю поцелуями ее линию челюсти.

— Я целую тебя. — Я не останавливаюсь. — Прошлой ночью ты сказала, что мы друзья. Я по-дружески.