И спасибо, углубленное изучение психологии, за мою потрясающую саморефлексию.

Легкость, с которой возникла наша связь, одновременно удивляет и ошеломляет.

— Это было быстро.

Чертовски верно.

Но я знаю, что он не о том, о чем я думаю.

— Малышка вырубилась.

Я занимаю место рядом с ним и включаю плиту, разбивая яйца на сковороду, куда он уже налил масло.

— Как ты спала прошлой ночью?

Он достает тостер из одного из нижних шкафчиков и ставит на стойку, включает в розетку, прежде чем опустить по ломтику хлеба в каждое отверстие.

— Гораздо лучше, чем в последнее время, после того как ты помог мне заснуть. — Мое лицо заливается краской, когда слова слетают с губ, но если он и заметил, как это прозвучало для меня, он ничего не говорит. Может, его мысли не так далеко в грязи, как мои. — Спасибо, — добавляю я.

— Рад помочь.

Я не упускаю, как дергается уголок его рта.

Мы входим в ритм, готовя бранч, пока послеполуденное солнце льется сквозь кухонное окно.

Эта, казалось бы, обыденная задача приготовления еды вместе — больше, чем просто готовка; есть что-то в том, как мы танцуем друг вокруг друга, и физически, и во всех других смыслах.

Я не могу не думать, есть ли что-то, что я делаю, что заставляет его испытывать то же желание, что и я, когда вижу, как его мышцы перекатываются под облегающей рубашкой на пуговицах. Мне интересно, замечает ли он все те разные взгляды, которыми я смотрю на него с вожделением; когда он с Сиенной, обнимается с моей собакой или просто делает что-то по дому.

Я хочу его столькими разными чертовски ошеломляющими способами.

Его иногда так трудно читать, и часть меня чувствует себя глупой школьницей, влюбленной в учителя.

Неужели всё это только это?

До прошлой ночи я не могла представить, что мои чувства когда-либо будут чем-то большим, чем безответными.

Я тянусь за тарелками на полку внутри шкафчика, до которой не могу дотянуться, и чувствую, как он подходит сзади. Его рука ложится мне на бедро, пока он тянется через мою голову, чтобы достать их для меня.

Это действие, кажется, щелкает тумблером и для него так же, как и для меня, потому что, поставив тарелки на стойку передо мной, мы просто стоим.

Застыв.

Его рука все еще на моем теле.

Я кладу свою поверх и один раз похлопываю, дружеский жест, чтобы дать ему понять, что все в порядке.

В полном порядке.

От него пахнет бергамотом, и лавандой, и чем-то, что я не могу точно определить, но я хочу утонуть в этом.

Но когда я выскальзываю из его хватки, вместо того чтобы отодвинуться, он прижимает меня к стойке.

На его лице страдальческое выражение, будто ему требуется вся сила воли, чтобы сдержаться и не сделать то, что он действительно хочет сделать.

Это все должно быть неловко.

Неуместно.

Но это не так.

Он делает со мной что-то, чего я не могу объяснить. Может, это мои проблемы с отцом, тот факт, что он намного старше меня и такой заботливый.

Какова бы ни была причина, я не хочу, чтобы он отстранялся, поэтому отвечаю взаимностью, кладя руки ему на бедра — молчаливое принятие того, что бы ни было между нами.

А потом я прихожу в себя, понимая, что если этот мужчина попытается поцеловать меня прямо сейчас, я сегодня даже зубы не чистила.

Отлично.

Черт.

Я быстро сжимаю его и выскальзываю из-под его руки.

Есть большая вероятность, что я испортила перспективу каких-либо «нас», но я не собираюсь прикасаться своими губами к его — или где-либо рядом с ним — пока мой рот ощущается так, будто я жевала абсолютно мерзкий шерстяной свитер.

— Кофе? — неловко спрашиваю я, шаркая, чтобы достать две кружки и поставить их на стойку.

Он неловко прочищает горло и одаривает меня слабой, кривоватой улыбкой, от которой у меня ноет в груди.

— Ага, давай.

18

МОЙ ЛУЧШИЙ ДРУГ

ДЖЕК

Куинн так естественно вписывается и так комфортно чувствует себя в нашей жизни и доме, независимо от обстоятельств, и это хреново разрушает мою решимость намного быстрее, чем я ожидал. Она изматывает меня, сама того не осознавая, и я только что перешел с ней границу, которую не должен был переходить.

Мне нужно это исправить.

Я обещал себе, что позволю ей сделать первый шаг, а потом с головой ринулся в противоположном направлении от этого обещания.

Я стою напротив нее, пока она наливает нам кофе. Я на уважительном расстоянии, прислонившись к кухонному острову и глядя ей в спину.

Она поворачивается, чтобы протянуть мне мой напиток, и натягивает на лицо вымученную, неловкую улыбку.

Не могу сказать, что мне это нравится.

— Прости меня, — говорю я — нет смысла ходить вокруг да около или пытаться преуменьшить напряжение между нами. Нам нужно поговорить об этом сейчас, пока все не зашло еще дальше.

Ее лицо искажается, будто она не понимает.

— Прости?