Она прижимается к груди Куинн, уютно устроившись в слинге. Ее маленькие ручки взволнованно машут, пока Куинн осторожно покачивается взад-вперед, пытаясь немного успокоить ее, прежде чем мы отправимся на первую улицу.

Выражение чистого обожания и нежности застыло на ее мягких чертах, пока она воркует о том, сколько конфет получит Сиенна сегодня вечером и как жалеет, что не догадалась взять тыкву, чтобы та могла ее раскрасить.

Меня каждый день бьет обухом по голове то, как Куинн относится к Сиенне, будто та ее кровь и плоть, и сейчас один из таких моментов. У нее природные материнские инстинкты, которые невозможно подделать, и мне хочется сказать ей, как много для меня значит, что моя дочь имеет ее в своей жизни, но это кажется слишком рано и слишком сильно.

В ней все кажется слишком рано и слишком сильно, особенно та уверенность, которую я почувствовал в момент, когда она упала мне на колени.

Уверенность, что пронеслась сквозь шум крови в ушах: моя.

Я никогда не был сторонником постепенности, и мое самообладание вот-вот лопнет.

Улица гудит от бегающих детей, они смеются и кричат, как маленькие психопаты, их костюмы развеваются за спиной в угасающем свете. Некоторые держат родителей за руку, другие бегут за старшими братьями и сестрами, все спешат к неизбежному расстройству желудка, которое случится через несколько часов.

В груди теснит, когда я думаю о том, что когда-то была вероятность, что Сиенна могла никогда не испытать этого. Как легко она могла бы упустить то, что значит быть просто ребенком. Решение Анны позволить мне стать ее отцом было лучшим выбором, который она могла сделать для нее, борясь с активной зависимостью.

Меня часто накрывает осознание того, насколько другой стала Анна. Мы были так близки в детстве — неразлучны, на самом деле. Я не знаю, когда и почему все изменилось, но где-то на этом пути она свернула на дорогу, которую я не мог понять. Маленькая девочка, которую я любил, с такой невинной искоркой, живущая этой сломанной, жалкой жизнью. Это разрывает меня на части — это как смотреть, как часть тебя разрушается, и ты бессилен это остановить.

Сиенна издает вопль, и это прорезает мои мрачные мысли. Я поднимаю взгляд и вижу, как она улыбается мне, ее крошечные ножки бешено дергаются, слюна течет из уголка рта. Если бы она могла говорить, я бы точно решил, что это было просто «Эй!». Ее маленький костюм омара на Хэллоуин выглядит так же нелепо и мило, как я и думал.

Мой взгляд перескакивает на Куинн, которая вытирает лицо Сиенны рукавом. Мне не удалось убедить ее надеть полный русалочий костюм, что чертовски обидно, но наши одинаковые футболки с «Русалочкой» тоже достойны фото. Даже если между нами все пойдет не так, как я надеюсь, я рад той маленькой семейной фотосессии, что мы устроили перед выходом. Я уже поставил нашу общую фотографию на фон телефона, чтобы видеть ее так часто, как захочу, даже когда ее нет рядом.

Не то чтобы я не следил за ней вживую через камеры наблюдения, пока я на работе.

К сожалению, она не всегда у меня дома.

Я мельком размышляю, как можно незаметно пронести камеру в ее общежитие. Сам факт, что я это рассматриваю, должен бы бить тревогу, но печальная правда в том… я не уверен, что даже колебался бы, предоставься такая возможность. И не чувствовал бы себя потом виноватым.

Она чувствует мой взгляд, и ее зеленые глаза встречаются с моими. Кажется, я никогда не замечал цвет глаз ни у кого другого, но у нее самый потрясающий оливковый оттенок, и я не могу не смотреть. Она улыбается, и мне хочется зацеловать ее до потери пульса.

Сдерживать слова, которые я хочу сказать, невозможно.

— Ты так естественно выглядишь с ней. Та маленькая мамочка, которой нам не хватало. — Я кладу руку ей на поясницу, наклоняясь через них, чтобы взять ведерко для сладостей Сиенны с переднего сиденья машины, и закрываю дверь. — Что мы будем делать без нашей маленькой русалочки, когда ты перейдешь к чему-то большему и лучшему?

Я не хочу об этом думать, и сам не знаю, почему это первое, что пришло на ум. Может, потому что ты только что с головой нырнул в омут с этим комментарием про мамочку, гребаный придурок.

Это не то спасение, на которое я надеялся.

Ее рот приоткрывается, будто я лишил ее дара речи, а я уверен, что сделать это непросто. Она такая загадка для меня, кажущаяся открытой книгой, но почему-то я чувствую, что есть в ней что-то, чего я не понимаю.

Я хочу знать о ней всё.

— Нет ничего большего и лучшего, чем она. — Она поправляет редкие волосики Сиенны. — И я не хочу думать об этом прямо сейчас.

Нас двое. Пожалуй, я просто буду держать свой гребаный рот на замке.

Мы молча идем к первому дому, но когда пожилая женщина, которая там живет, наполняет тыквенное ведерко Сиенны чрезмерным количеством конфет, Куинн наклоняется ко мне близко и наконец снова говорит.