— Ей сколько? Почти восемь месяцев? Девять? Она понимает гораздо больше, чем ты д...

— Бля-бля-бля-бля-бля.

Она шлепает меня по щеке и заходится смехом.

Я сжимаю губы, чтобы не рассмеяться, но, несмотря на все усилия, из меня вырывается небольшой всхлип.

Джек выглядит убитым.

— Все нормально. Это нормально. Она не знает, что говорит. Она даже не говорит по-настоящему. Она слишком мала для слов. О боже, я что, сделал ее вторым словом «бля»?

— Бля-бля-бля-бля.

Я тихо давлюсь смехом.

— Это не смешно.

Я беру себя в руки, но с трудом сдерживаюсь.

— Ты прав. Не смешно.

Он сверлит меня взглядом, открывая дверь и жестом приглашая войти.

— Скоро время сна Сиенны. Ее комната наверху, первая дверь направо. Отнеси ее, а я выпущу Кракена.

Выпустить Кронкена. Хех.

Я воспринимаю это как вызов, полностью готовая продемонстрировать свои навыки супер-няни.

— Удачи, бро. Надеюсь, ты свободно говоришь по-чешски.

Я отдаю ему честь и направляюсь к лестнице, игнорируя его вопрос, что я имею в виду. Я, конечно же, не свободно говорю по-чешски; я знаю только несколько команд... и ругательства, которые нам обоим, наверное, стоит начать использовать при Сиенне. Если она их повторит, по крайней мере, никто не поймет, что за kurva она говорит.

Как только я захожу в детскую Сиенны, мрачная, угрюмая атмосфера остального дома исчезает. Стены здесь нежно-желтые, уютные и манящие. Деревянная кроватка выкрашена в кремово-белый цвет и украшена замысловатой резьбой в виде цветов и виноградных лоз. В углу стоит старое кресло-качалка с выцветшими цветочными подушками, выглядящее так, будто его любили долгие годы. Все в этой комнате дышит теплом и уютом.

Не знаю, входит ли это в ритуал укладывания Сиенны, но когда я сажусь и начинаю качать, ее крошечное тело обмякает в моих руках, а веки тяжелеют в такт покачиванию.

Я провожу указательным пальцем между ее бровями и вниз по переносице. Я скучаю по Мэгги, но объятия с этой сладкой девочкой — бальзам на рану.

— Ты самая сладкая малышка. — Уголок ее рта дергается в улыбке на звук моего голоса, хотя она почти уснула. — Думаю, мы поладим.

Мы сидим так еще несколько минут, затем я встаю и кладу ее в кроватку. Она не шевелится, просто посапывает.

Я оборачиваюсь и вижу Джека, стоящего в дверях. Это пугает меня, но я подавляю крик, застрявший в горле, чтобы не разбудить ее.

Он усмехается тому, как я вздрогнула.

— Привыкай к внезапным испугам. Я забыл упомянуть, что дом с привидениями.

Я фыркаю, когда мы тихо закрываем за собой дверь ее спальни.

— Ага, этот дом и каждая другая часть этого города.

— Что, ты не веришь в истории?

Он останавливается наверху лестницы и поворачивается ко мне.

— Я не пойму, ты серьезно?

Я скрещиваю руки на груди, и его взгляд дергается к движению, задерживаясь на моем декольте. Мне нравится, что мое тело заставляет его теряться.

— Абсолютно серьезно.

Кажется, ему приходится заставить себя отвернуться.

Ступени скрипят, пока мы спускаемся на первый этаж.

— В таком случае, мне нужно поднять зарплату.

Я следую за ним через кухню, липкий запах раздавленных фруктов витает в воздухе, когда мы проходим мимо стола и стульчика Сиенны. Я уверена, что прервала обед, и молча ценю, что он, кажется, больше заботится о потребностях Сиенны, чем о немедленной уборке всего ради меня. Просто родительские будни, и я более чем понимаю.

Уверена, я увижу беспорядки и побольше этого, если останусь здесь надолго, так что нет смысла ему убираться сейчас ради меня.

— Мы еще даже не обсуждали твою оплату.

Я стараюсь не пялиться слишком откровенно на потрясающие деревянные шкафы и темные гранитные столешницы, но у меня буквально слюнки текут при мысли о готовке здесь.

— Ты прав. Эта кухня — уже достаточная плата.

— Ты любишь готовить?

Он открывает дверь, и Кронк галопом несется к нам из другого конца огромного двора. Его лапы стучат по каменному внутреннему дворику, как стадо бизонов.

В детстве готовка давала мне чувство самостоятельности, которое трудно было найти где-либо еще. В доме, где родители привыкли, чтобы прислуга обслуживала их по первому требованию, взять дело в свои руки и приготовить себе еду — какой бы простой она ни была, учитывая мой возраст и связанные с этим ограничения — казалось актом бунта.

Не говоря уже о том, что меня чуть ли не заводило их неодобрение.

Готовка была для меня не просто едой, это был способ держать душу и тело вместе — единственный способ достичь одновременно независимости и неповиновения за долгое время.

— Люблю. И боюсь сказать, что микроволновка, в которой я грею лапшу быстрого приготовления в общаге, — совсем не то же самое, что настоящая кухня.

— Ах.

Я вижу, как шестеренки крутятся в его голове, о чем — не уверена.