Я не признавался ему, что запал на свою потенциальную новую няню, но он каким-то образом все равно знает.

ДЖЕК: Нет, я не приглашал ее никуда.

ДЖЕК: И не собираюсь, так что можешь оставить эту тему.

СТЮ: Тогда можно мне пригласить?

Однозначное нет.

Он прекрасно знает, насколько она привлекательна, потому что они с другим членом нашего трио — моим лучшим другом Эзрой — оба помогали мне следить за ней как одержимые последние несколько дней, чтобы убедиться, что она максимально безопасна для нашей девочки. То, что у меня встает на нее, не значит, что я когда-либо слепо доверю ей или кому-то еще Сиенну.

Ни за что.

Всё, что мы выяснили — у неё безупречная репутация, если не считать пары штрафов за парковку. Она работала няней у нескольких моих бывших коллег, и все они в один голос её нахваливают, плюс у неё есть сертификат по сердечно-лёгочной реанимации. Бóльшую часть свободного времени она проводит либо со своей собакой, либо в университетской библиотеке, часто в компании со своей лучшей подругой Круз.

Единственный тревожный сигнал — она специализируется на судебной психологии и до сих пор имеет привычку гулять одна по ночам, особенно через кладбище, словно совершенно не осознает и не боится потенциальной опасности — особенно после всей этой истории с ее отцом.

Я почти печатаю «да», просто чтобы он отъебался, но не могу себя заставить.

ДЖЕК: Нет.

Его следующее сообщение — смайлик с перевернутым счастливым лицом, и я не уверен, что он этим хочет сказать, кроме того, что я хочу его придушить.

Я не отвечаю, просто встаю и швыряю телефон на пеленальный столик Сиенны, покачивая ее взад-вперед, пока она не засыпает окончательно.

Мое сердце готово разорваться от нежности, когда я кладу ее в кроватку, как и всегда, когда смотрю, как она засыпает, но когда я закрываю за собой дверь в ее комнату, привычная тяжесть оседает в груди, сменяя это чувство.

Энергия, приходящая с началом каждого семестра, всегда делает меня беспокойным. Думаю, большинство людей, работающих в образовании, чувствуют то же самое: нашествие новых студентов, полных энтузиазма и тревоги, до хрена совещаний, которые могли бы — и должны были — быть письмами, и обычная политическая херня, через которую приходится продираться, работая в любом университете, но особенно в Сайпресс.

С конца августа я был на взводе, как обычно — чувства только усилились с окончанием летних каникул, когда новости обо всем ужасном, что творится в кампусе, начали распространяться со скоростью лесного пожара, — но думаю, что из всего этого именно Куинн стала последней каплей.

Сказать, что я встревожен — ничего не сказать. Подозреваю, единственное, что могло бы меня успокоить — это трахнуть её, выкинуть её из головы, поглотиться ею и использовать её тело, чтобы выпустить часть накопившегося стресса, с которым, кажется, имею дело постоянно.

Я прекрасно осознаю, насколько извращена эта мысль. Сама идея, что профессор колледжа питает чувства к студентке, пересекает столько этических границ, что это почти смешно. И все же, несмотря на понимание динамики власти и неизбежных сложностей, я не могу прогнать ощущение того, как сердце колотится, когда она рядом.

Дело не только в ее внешности, хотя это, безусловно, часть этого. Дело в том, как она взаимодействует с Сиенной. Тепло, которое она излучает, то, как загораются ее глаза, когда она с моей дочерью — это нечто невероятное.

Каждый взгляд, каждая улыбка, которую она дарит мне, кажется опасным танцем на грани приличий, и это при том, что я был рядом с ней всего на двух очень коротких встречах.

Я понимаю, что должен держаться на расстоянии, что эти чувства, вероятно, не более чем мимолетное увлечение, но грань между профессиональным уважением и личным желанием становится все более размытой, чем больше я думаю о ней.

Поддаться этому желанию с целью просто переболеть и двигаться дальше, скорее всего, только подольет масла в бушующее пламя, бьющееся в моей груди. Ни одна клеточка моего тела не сможет удержаться от того, чтобы не вырезать свое имя на ее плоти так глубоко, чтобы никто не мог смотреть на нее, не зная, что хотя бы однажды она принадлежала мне.

Даже после того, как я уложил Сиенну, принял душ и забрался в постель с книгой, пытаясь погасить пламя, приток воздуха, питающий его, кажется, не уменьшился от моего недолгого отвлечения — языки пламени лижут мои внутренности.

Мучительно.

Я швыряю книгу на подушку рядом с собой и несколько раз ударяюсь затылком об изголовье кровати, когда мои мысли уходят к образу спящей на ней Куинн — ее темно-каштановые волосы разметались по мягкой ткани, расслабленное выражение лица, когда она глубоко дышит. Я стону от разочарования, злясь на себя больше, чем на что-либо.

Почему я так, блять, одержим кем-то, кого почти не знаю?