Поначалу пятна были блекло-красными, с каждым днем стирки становясь лишь чуть заметнее. И лишь в ту ночь, шесть лет назад, когда горячая, густая кровь залила мои ладони и потекла по предплечьям, они въелись так глубоко. Желудок болезненно сжимается, я отгоняю этот образ и мотаю головой. — Все шрамы на моем теле остались с прошлых времен.

Он словно взвешивает мой ответ, его взгляд скользит по моему телу, пока он вновь опускается на землю. Жар его внимания бросает краску мне в щеки, и я отвожу глаза, подбирая горстку мелких камней и выкладывая их в каменный тур. Краем глаза я замечаю, как его пальцы сжимаются в кулаки, но он молчит так долго, что я больше не выдерживаю.

— Знаешь, большинство людей приходят сюда вовсе не для того, чтобы убить меня. Им просто хочется сделать мне больно. Заставить заплатить за то, что я стираю одежды их близких. Они считают меня лгуньей. Убийцей и лгуньей.

Взгляд Бреннена поднимается.

— А ты?

Горький ком встает в горле.

— Ты же знаешь ответ, — произношу я. — Как мы уже выяснили, у тебя есть дан правды. — Я киваю на его запястье.

Он кивает, но медлит, прищурившись.

— Откуда ты вообще знаешь дан правды? Судьбы даруют его не так уж часто.

— Нет, но когда-то я изучала даны. В кармане какого-то килта к нам попала книга, и я зачитывала ее до тех пор, пока страницы не рассыпались в пыль. К тому же ты не первый, что заглядывает ко мне. Родные стражей защищены от Карателя ничуть не лучше, чем одинокие фермеры. Думаю, мужчин с даном правды неизменно тянет на военную службу.

Он выглядит удивленным, но люди вообще склонны творить безумства, когда отчаиваются — даже солдаты.

Он качает головой.

— Это противоречит нашему кодексу. Дидинари не причиняют людям вреда без веской причины.

Я смеюсь — зло, надломленно. Этот звук вырывается неожиданно, но грядущие его словами эмоции абсолютно оправданны. Как этот взрослый мужчина может быть настолько наивным? Человек, прошедший через битвы. Видевший смерть. И при этом он упорно отказывается замечать все оттенки серого, из которых состоит этот мир.

— Именно поэтому тебя так коробит от того, что со мной сделали деревенские? Потому что тебе положено не вредить людям просто так? Ты и понятия не имеешь, как все устроено, и похоже, ты единственный, кто еще пытается жить по этому кодексу. Скажи мне, если не считать того раза, когда я соврала, будто не видела пропавшую женщину, лгала ли я тебе хоть раз с момента твоего появления здесь? — спрашиваю я спокойно, силясь заставить его идти по моим следам логики.

— Нет, — цедит он, но это слово звучит так жестко, будто признание дается ему с боем.

— Так что на твой вопрос я отвечу так, — продолжаю я. — Убийцей я, может, и являюсь, но лгуньей — нет. — Я скрещиваю руки на груди и делаю глубокий вдох. — Мое предложение в силе. Можешь коснуться дана, если хочешь. Проверить, вернется ли он к тебе. Только я понятия не имею, что из этого выйдет — и это чистая правда.

Я выдерживаю его взгляд, вызывающе бросая вызов.

— Ну хорошо, — бросает он, подбирая новый брусок дерева и принимаясь за работу ножом.

Я откидываюсь назад, пораженная. Неужели он мне верит? Неужели он действительно готов оставить это?

Я опускаю взгляд на подол своего платья, чувствуя, как злость потихоньку отступает.

— Ну хорошо.

Между нами опускается тяжелая тишина, и пусть в ней есть доля неловкости, на этот раз у меня нет желания заполнять ее словами. Кажется, мы сделали маленький шаг к пониманию друг друга. Не к тому, чтобы все исправить или заставить его ненавидеть меня меньше, но по крайней мере теперь мы высказались вслух.

— Я ходил к нему, — нарушает тишину он. — К мужу той женщины.

Мои пальцы замирают на ткани юбки.

— Он все еще здесь? — сердце начинает биться быстрее. Чем дольше этот человек остается в деревне, тем выше шанс, что он сообразит: правило, по которому он упустил добычу, было нарушено, ведь он не смог меня поймать. А если он догадается… об этом даже думать не хочется.

— Я верю тебе, — говорит он. — Насчет Хамиша. Он плохой человек, и я не позволю ему больше никого обижать. — Его глаза темнеют, а на шее напрягаются мышцы, когда он сглатывает. — Тебе больше не о чем беспокоиться. Я с этим разобрался. Прямо сейчас он покидает деревню, и он больше сюда не вернется.

Меня едва не прошибает дрожь от накатившего облегчения. — Спасибо, — произношу я, и это искренне. Бреннен, может, и хочет меня убить, но я этого заслуживаю. А вот спасенная мной женщина — нет.

— Беа?

Я цепенею от того, что он впервые называет меня по имени. Не Прачка и не убийца.

Беа.

В глазах защипало от слез, но я не позволяю им пролиться, боясь спугнуть его, заставить снова отступить. Когда я поднимаю на него взгляд, тщательно пряча собственные эмоции, его суровая маска чуть смягчается, и там, где прежде тлеталась лишь злость, я вижу чистую скорбь.

— Да?