— Здесь все ответы, Бреннен. Перечень каждого способа, которым ее пытались убить.

Желудок скручивает от тошноты.

— Разве это не доказывает, что ее нельзя убить?

— Это доказывает лишь то, что никто еще не нашел правильный способ, — возражает он. — Ты же знаешь, что я прав. Возьми книгу и найди способ положить этому конец. Не позволяй ей забрать еще хоть одну жизнь.

Моя грудь тяжело и часто вздымается несколько секунд, пока я взвешиваю все «за» и «против», но прежде чем разум успевает затормозить меня, я уже запихиваю журнал в сумку и решительно направляюсь к входной двери.

— Бреннен? — окликает меня Гарольд. Я оборачиваюсь.

— Если ты все же решишь сдать меня, — он не отводит глаз, выдерживая мой взгляд, — знай: мой сын и внуки ничего не знают об этой книге. Они понятия не имеют о ее существовании. Оставь их в покое.

Я приподнимаю брови, а на губах играет горькая усмешка.

— Угрожаешь Дидинари? — спрашиваю я, хотя вовсе не виню его. Я бы тоже лгал, чтобы защитить тех, кого люблю.

— Ты мне нравишься, Бреннен. И ты сам прекрасно понимаешь, что угроза исходит вовсе не от меня.

Я смотрю на лежащий в сумке журнал, ощущая его тяжесть. И дело не только в физическом весе пожелтевших страниц — в том, что скрывают эти строки.

Годы пыток, аккуратно и сухо перечисленные в аккуратных строчках.

Женщина, которая не может умереть, как бы ее ни пытались уничтожить.

Судьба, заявляющая о своем желании избавиться от этой женщины, но отправившая меня с дамокловым мечом угрозы моим близким над головой, чтобы я сделал то, что деревенские не смогли завершить за целое столетие.

— Я больше не знаю, от кого исходит угроза, — признаюсь я, после чего поворачиваюсь и выхожу в ночь. Журнал глухо стучит о бедро с каждым моим шагом.

Я должен ненавидеть Прачку. Я и ненавижу ее — и все равно убью. Клятва на моей ладони не изменилась, как и жажда мести. Но пока я пробираюсь сквозь темноту обратно к таверне, в голове крутится лишь одна прочитанная строчка: Перерезали горло до самой кости. Та же рана, что унесла жизнь Марсайли. Только Беа чувствовала, как лезвие разрезает кожу и мышцы, пока не скребет по позвонкам. Тонула в собственной крови, а затем была вынуждена терпеть агонию исцеления — лишь для того, чтобы ее снова резали, жгли и забивали камнями.

Какой же монстр способен вынести все это и при этом сохранить доброту к ребенку, бросившему в нее камень? Какой монстр способен пережить век непрекращающихся истязаний и все равно рисковать собой ради защиты незнакомки?

Уж точно не тот, о ком я знаю.

Я мысленно рисую ее образ: нос в веснушках, буйные рыжие волосы, хрупкая фигура в потрепанном платье, руки, вечно погруженные в холодную реку, — и пытаюсь совместить это с только что прочитанным. Волдыри от огня на коже. Кинжалы, оставляющие слезы на костях.

Бессознательно я сую руку в карман, и шершавое дерево вырезаемой мной малиновки царапает шрам на ладони.

Я нащупываю грань, где птица в полете переходит в необработанный, угловатый брусок.

Напоминание о том, что как бы ни выглядел предмет снаружи, внутри может скрываться совсем другое. Точно так же, как женщина, подвергавшаяся невыразимым мукам, но шесть лет назад убившая мою геалту5.

Это единственная истина, которая имеет значение. Она обязана ею быть.

24 БРЕННЕН

Посетители таверны уже опрокинули по несколько кружек эля, судя по их раскрасневшимся лицам и шумным беседам. Тео кивает, когда я подхожу к стойке, а его взгляд скользит к крупному мужчине, сидящему в самом конце. Я понимаю, что он хочет сказать, еще до того, как он успевает раскрыть рот, — и вовсе не потому, что умею читать мысли, а потому, что заметил этого типа в ту же секунду, как переступил порог.

Он пьян. Орет слишком громко, слова жрёт и путает, словом — вылитый портрет из описания Тео. Но хуже другое: от него исходит какая-то опасная аура, словно в любой момент он может сорваться с веселого хмеля в буйное помешательство.

Я подсаживаюсь ближе, опираясь предплечьями о барную стойку.

— Пора бы тебе закругляться, — бросаю я.

— Ох, вали к черту, — отмахивается он. — Ты мне не мамочка. Еще по одной! — он уставился на меня в упор и так врезал ладонью по столешнице, что кружки подпрыгнули, а эль плеснул на дерево. Кое-кто из посетителей испуганно косится в нашу сторону, но тут же отводит глаза. Похоже, неприятности они чуют за верстак.

Мое и без того натянутое терпение лопается, и я сцепляю зубы. Этот мужик ничем не отличается от тех мерзавцев из старого дневника. В этом нет ни малейших сомнений. Ему наплевать на свои поступки. Наплевать, кому они причиняют боль, кроме него самого.

— Он на сегодня закончил, — говорю я Тео, после чего отталкиваю ногой его табурет. Мужчина едва не валится на пол. — Кажется, ты меня не расслышал. Ты уходишь.

Он замирает, ставит кружку и медленно поворачивается ко мне лицом.