Да, это все еще вне закона, но такие чары не помогут поднять бунт. Они не раскрывают секретов обретения истинной магии.

Я переворачиваю страницу.

Эпоха приближается, но из-за иссякающей магии я не знаю, как мы переживем ее. Предсказано, что эта будет хуже прежней, и если это так, как нам выдержать подобное? Дед рассказывал мне истории о чудовище, которое преследовало его в прошлый раз, и эти образы до сих пор преследуют меня в кошмарах — его раззявленная кровавая пасть и ярко-желтые глаза навечно запечатлелись в памяти.

Это жестокость в чистейшем ее проявлении — забрать нашу магию и оставить нас один на один с тварями, что придут во тьме. Как можно оставлять собственное королевство столь беззащитным?

— О чем этот человек вообще толкует? — бормочу я себе под нос. Слова кажутся бессмысленными. Забрать нашу магию? Дары нам даруют Судьбы. Неужели это бред сумасшедшего? Быть может, больной разум, галлюцинации или выдуманные воспоминания?

Я принимаюсь перечитывать абзац заново, отыскивая хоть крупицу здравого смысла в этих строках, как вдруг долина неестественно затихает — всего на мгновение, перед тем как подняться бешеному ветру, а река меняет свой нрав. Я вскакиваю на ноги: перемены настолько резкие, что мне становится страшно: а не затопит ли здесь все к чертям?

Синий дракон издает рев в небесах, в то время как вода приобретает ржаво-бурый оттенок, закручиваясь и бушуя. Течение становится настолько неестественным, что сама природа никогда не породила бы подобного.

Что бы это ни было, за этим стоит магия.

Я поворачиваюсь к Прачке.

— Что происходит? — спрашиваю я, но она, кажется, совсем меня не слышит. Ее глаза расширены, и в них плетется страх — острый, неподдельный страх, — вот только удивления в них нет. Она падает на колени, ее движения резки и неестественны, словно она преодолевает чужое сопротивление, и погружает руки в воду. Бросившись к ней и собираясь схватить за лицо, чтобы заставить посмотреть на меня, я в последний момент останавливаюсь, не дотянув пальцев до ее кожи.

Я не могу рисковать.

— Прачка, — выдыхаю я, опускаясь на корточки, но она смотрит сквозь меня. Ее взгляд стекленеет. — Беа!

Ее губы приоткрываются, но слов не следует. Вместо этого с них срывается мелодия. Она не похожа на те песни, что та поет за стиркой. Звучит что-то вроде застольной баллады, но в ней нет ни капли радости. Она покачивается из стороны в сторону, закатывая глаза.

Дружбы вдоволь меркой, старых сказок звон,

Давай поделимся былью, пока не пришел наш срок.

Все случится вмиг, в один лишь миг.

Река найдет тебя, когда придет пора уйти.

Песня не подскажет, где у жизни край,

Но пока ты жив, начнется новый май.

Мы знали, что ты придешь. Ждали всю ночь.

Придержали последний куплет, пока ты не ступил на порог.

Я хватаю ее за руки, следя за тем, чтобы пальцы касались только одежды. Ладонь обжигает теплом, но я едва замечаю это, потому что краем глаза вижу, как по течению сверху что-то плывет — алая ткань, которая медленно приближается к Бее.

Ее глаза остаются стеклянными, и по раскрашенному веснушками щекам медленно катится слеза.

— Беа?

Она резко втягивает воздух, часто моргая, и ее взгляд постепенно проясняется.

— Что это было? — спрашиваю я.

Ее глаза скользят мимо меня прямо к платью, и она уставилась на него с такой сосредоточенностью, будто меня здесь и вовсе нет. Ее руки дрожат.

— Пожалуйста, — шепчет она. — Заставь ее прекратить это.

Я качаю головой, сбитый с толку.

— Остановить что?

Внезапно ее спина выгибается дугой, словно невидимые руки толкают ее вперед, и она издает крик боли. Ее дыхание учащается, пока она начинает стирать платье, а лицо искажается от отчаяния, когда она наконец отпускает его.

— Что это было? — сердце колотится где-то в горле. Я озираюсь по сторонам в поисках хоть чего-нибудь, что могло бы объяснить такое странное поведение, но вокруг все тихо. Я немного отступая назад, проверяя свой дан предупреждения. Он молчит, но это ни капли меня не успокаивает. То, что я только что видел, было противоестественным.

Неужели это монстр внутри нее пытался вырваться наружу? От этой мысли моя рука сама тянется к рукояти кинжала.

Она подтягивает ноги под себя, ссутулив плечи. Она выглядит сокрушенной — сильнее, чем когда-либо прежде, даже после нападения Билли.

— Скажи Карателю, чтобы она это прекратила. Я больше не могу. Мое проклятие и так было тяжелым. Я не сделала ничего такого, чтобы оно менялось.

Мое замешательство только усиливается.

— Менялось что? О чем ты вообще говоришь?

Беа смотрит на меня взглядом, в котором сквозит что-то похожее на предательство.

— Не притворяйся, будто ничего не знаешь. Ты же ее правая рука, верно?

Эти слова звучат скорее как оскорбление, чем как похвала.