— Я ее верный солдат. Не более того.

Она усмехается, но я не позволяю этому задеть меня. С ней что-то не так. На ее лбу выступают капли пота, а кожа становится пепельно-серой.

— Каллех рассказывает мне только то, что нужно для выполнения моего задания. Если твое наказание изменилось, меня в это не посвящали, — продолжаю я.

Она ничего не отвечает, но по боли в ее глазах и упрямо сжатой челюсти ясно: она мне не верит.

— Что изменилось? — допытываюсь я.

Беа шмыгает носом, глядя в сторону Загробного мира, и я прослеживаю за ее взглядом. — Раньше Каратель показывала мне только смерти. Но теперь она показывает мне чужие жизни. Заставляет смотреть на их радость перед тем, как… — Ее голос срывается. — Я чувствую, что схожу с ума. Я привыкла видеть смерть. Она стала всей моей жизнью, но это? Заставлять меня смотреть на их последние мгновения счастья — как матери целуют детей, как обнимаются влюбленные, — только чтобы мгновение спустя стирать их одежды? Это пытка.

Его голос дрожит, и в каждом слоге сквозит подлинная боль.

По привычке я тянусь к ней, чтобы утешить, но она испуганно отшатывается.

— Не трогай меня, — говорит она, выставляя перед собой испачканные кровью руки. — Я не знаю… Просто не надо.

— Хорошо, я не буду тебя трогать, — отвечаю я, а в голове вихрем кружатся мысли. Неужели это то самое доказательство, которое я так долго искал — доказательство того, что она не хочет отбирать мою магию? Что даже сейчас, когда она сидит здесь, не в силах сдержать страх, у нее хватило рассудительности остановить меня?

Она немного расслабляется, опуская руки.

— Ты попросишь ее прекратить? Пожалуйста? Она должна уважать тебя, раз сделала Ан-Ард. Эта просьба заставляет мое сердце сжаться. С тех пор как я здесь, она ни о чем меня не просила. Ни о куске еды, ни о теплом одеяле. Ни о костре, ни о факеле. Она слишком гордая, думаю я, но сейчас она едва ли не умоляет меня остановить то, что только что произошло.

— Я больше не хочу видеть их жизни. — Она начинает покачиваться из стороны в сторону, а в глазах застывает призрачный ужас.

— Заставь ее остановиться, — произносит она, с трудом вытягивая воздух. Паника захлестывает ее, и мое тело двигается быстрее, чем я успеваю подумать. Я делаю шаг вперед, протягивая руку, чтобы помочь ей — и в ту же секунду ненавижу себя за это.

Моя преданность должна принадлежать совсем не ей.

— Дыши, девочка. Я не думаю, что Каратель пытается тебя пытать, — говорю я, хватая ее за руку поверх рукава. — У нее нет причин менять проклятие. Не тогда, когда она занята тем, как тебя убить. Не тогда, когда условия твоего наказания были утверждены больше века назад.

— Конечно пытается! Разве ты не видишь? Вот почему она тебя прислала! Ничто и никогда не сможет насытить эту женщину. Она хочет, чтобы я страдала? Вы хотите, чтобы я страдала? Что ж, поздравляю. Я страдаю. Я чертовски сильно страдаю!

Ее слова переворачивают все внутри. Разве я еще не доказал, что я честный человек? Что мой замысел — не причинить ей боль или вред, а вершить быстрое, заслуженное правосудие?

— Я не хочу, чтобы ты страдала, — произношу я так легко, будто это ничего не значит, сдерживая любые эмоции в голосе, но звучит это уязвимо. Словно признание, которое мне не следовало бы произносить вслух.

Она поднимает голову, и в ее полных слез глазах отражаются темные тучи. Порыв ветра усиливается, где-то вдалеке раскатывается гром. Приближается буря.

— Если это правда, — она поднимает взгляд, встречается со мной глазами и делает глубокий, выравнивающий вдох, — тогда заставь ее остановиться. Либо выполняй свою проклятую работу и найди способ меня убить.

27 БЕА

Гром раскатывается снова, на этот раз ближе, а я смотрю на бушующий Басил, и дождь бьет по мне остро и холодно, словно осколки льда. Ветер яростно треплет мои волосы, а промокшая насквозь одежда липнет к телу.

Впрочем, погода как нельзя лучше отвечает моему настроению.

«Найди способ меня убить», — бросила я ему. Шок на его лице был бы комичным, если бы не охватившая меня паника. Я и сама удивилась, что произнесла это вслух, но вид той матери, целующей свое дитя… знание того, что кто-то из них умрет…

Это едва не сломило меня.

В памяти снова всплывают последние два пункта заклинания. Я могла бы рассказать ему о них прямо сейчас. Попробовать заставить его добыть их для меня и отправить вниз по течению Загробного мира. И все же во мне крепнет уверенность: если Загробный мир должен меня принять, именно мои руки обязаны отыскать эти предметы.

Разве не в этом суть моего искупления? Или проблема вовсе не в этом?

Быть может, теперь, когда смерть стала реальностью, я уже не так уверена, что действительно ее хочу?

Я закрываю глаза, прислушиваясь к собственным мыслям. Хочу ли я все еще обрести покой?