Я замолкаю, чувствуя, как в голове зреет идея. Похоже, единственный способ заслужить его доверие — это абсолютная, ничем не прикрытая честность. Выпрямив спину, я решаюсь:

— Вот этот я бы взяла, — тыкаю палочкой в сторону дана, выглядывающего из-под его туники на плече.

Его рука инстинктивно тянется к метке.

— Тепло? — спрашивает он.

Мой взгляд задерживается на линии его шеи чуть дольше, чем следовало бы. На широком развороте плеч под этим знаком.

— Эм… да, — запинаюсь я, с трудом отрывая глаза и возвращаясь к своему рисунку на земле. — Вот его я бы забрала специально. Видишь ли, к голоду привыкаешь. Но холод… особенно когда наступает настоящая зима… — меня пробирает мелкая дрожь.

Он откидывается назад, скрещивая руки на груди, и на его предплечье вспыхивает дан исцеления.

— Хм. Наверное, я бы тоже не отказался от этого, — бормочу я, задумчиво постукивая пальцем по подбородку.

— Зачем? Ты ведь и так не можешь умереть, — произносит он, и в его глазах на миг мелькает тень жалости.

— Разве это руна бессмертия? У меня уже есть она. — Я указываю на центр своей груди.

Его взгляд вспыхивает, но не удивлением, как я ожидала. В нем читается узнавание. Каким-то образом он знает о моем дане. Я оттягиваю воротник платья вниз, обнажая область между грудей, где залегли серебристые спирали руны, стараясь показать только сами завихрения отметин.

Он смотрит чуть дольше, чем следует, словно изучая каждый миллиметр кожи вокруг, и мое тело покрывается мурашками. Борясь с желанием прикрыться от этой пронзительной тяжести его взгляда, я позволяю ему рассмотреть метку.

— Значит, это ты и выяснил? Что я действительно не могу умереть? — спрашиваю я. У него дергается желвак на щеке, что служит лучшим подтверждением. Так вот что я чувствую в нем сейчас? Отчаяние от того, что он на самом деле не способен меня уничтожить? Что он потерпит неудачу в своем долге? На это не похоже, но что еще может вызывать такую странную реакцию?

— Кто наградил тебя этим даном? — неожиданно спрашивает он.

Я возвращаю платье на место, озадаченная его интересом.

— Не знаю. Кто-то из Судеб, должно быть.

— Как это — не знаешь? — его брови хмурятся. — Появление данов причиняет боль. Настолько сильную, что я помню каждый из них.

Я пытаюсь сосредоточиться, но голову пронизывает острая вспышка боли.

— Я не помню. Этот знак уже был здесь, когда я очнулась здесь, проклятая рекой.

— Кто огласил тебе приговор? — подается он вперед.

Новая волна боли бьет в виски, на этот раз сильнее, и в глазах все расплывается.

— Этого я тоже не помню, — морщусь я.

Он поднимается на ноги.

— Но как ты можешь не знать? Почему ты прикована к этой реке?

— Потому что я совершила преступление против Судеб. Ты и сам это знаешь. Зачем заставлять меня повторять одно и то же? Я очнулась здесь, с даном между грудей и запиской в складках фартука.

Он замирает.

— Запиской? Что там было написано?

Я качу головой, зажмуриваясь и надавливая пальцами на пульсирующие виски. Боль нарастает с каждой секундой, в ушах начинает звенеть.

— Не заставляй меня…

— Ничего такого, чего ты и так не знаешь! Там говорилось, что меня приговаривают к реке. Проклинают стирать одежды мертвецов, — выпаливаю я, упуская подробности про заклинание.

Он умолкает.

— Хочешь сказать, Судимы никогда сюда не совались?

Я отрицательно мотаю головой, не открывая глаз. Тошнота подступает к горлу, а боль расползается к затылку.

— Я никогда не видела Судеб. Ни разу за всю свою жизнь.

Он замирает на секунду.

— Ты… никогда? — Удивление в его голосе подделывать невозможно.

— Никогда. По крайней мере, я этого не помню.

Он молчит, и в затянувшейся тишине боль постепенно отступает. Плечи опускаются, я делаю глубокий вдох. Когда я наконец открываю глаза, Бреннен неотрывно смотрит на центр моей груди.

— Мне рассказывали, — медленно начинает он, потирая затылок. — Говорили, что много лет назад деревня обошлась с тобой… жестоко. Что они пытались вырезать этот дан из твоей плоти.

Воспоминание обрушивается на меня с сокрушительной силой, и моя рука инстинктивно ложится на грудину — эхо той давнишней боли проносится по костям.

— Пытались, — хрипло вырывается у меня.

— Но у тебя не осталось ни единого шрама.

Я качаю головой.

— Мое тело не изменилось с того самого дня, как меня впервые приговорили к этому месту. Ну… разве что появились пятна крови. Они накапливались годами. Часть проклятия.

Я смотрю на свои руки, мысленно возвращаясь к косым строчкам той записки, что нашла, когда очнулась здесь: Ты будешь омывать одежды усопших вечно, и кровь каждой души пройдет сквозь твои пальцы, навек окрасив твои руки.