— Буду пить столько, сколько захочу. Попробуй остановить меня еще раз — будут проблемы.

Я забираю его стакан, отодвигая его подальше.

— Пригрози мне еще хоть раз, и ты узнаешь, каких масштабов у нас могут быть проблемы. Мне плевать, сколько ты глушишь, но мне не плевать на то, чтобы такие, как ты, не отравляли эту деревню. Ты уходишь. И уходишь прямо сейчас.

Он начинает подниматься.

— Какого хрена ты возомнил…

Контроль изменяет мне окончательно. Выхватив кинжал, я прижимаю лезвие к его внутренней стороне бедра, прямо у паха, туда, где под кожей бьется пульс. Одно движение — и он истечет кровью за считанные минуты. Да что там, за секунды. Он цепенеет от давления холодной стали, а его глаза темнеют.

— Какого хрена ты возомнил о себе? — повторяет он низким шипением, и я позволяю своему дану ужаса высвободить всю мощь.

В таверне моментально стихают, а лицо пьянчуги мгновенно белеет.

— Во-первых, — произношу я, сдувая невидимую соринку с штанины, — я генерал Карателя. Тебе стоило бы проявить хоть капельку уважения. А во-вторых… ну, скажем так, я из тех мужчин, кто никогда не поднимал руку на жену. Да и вообще ни на одну женщину.

Его лицо заливается краской, он скалит зубы, но взгляд невольно падает на дан у меня на шее.

— Как ты смеешь? — шипит он. — Моя жена пропала. Наверное, уже мертва. И ты вот так разговариваешь с убитым горем человеком? Угрожаешь мне? Я вообще-то сюда за помощью пришел!

— Ты пришел сюда, чтобы найти ее и поволочь обратно в тот ад, откуда она сбежала, и закончить начатое, — повторяю я слова Прачки. Я сильнее вдавливаю клинок в его ногу, переходя на зловещий шепот. — Я знаю, что ты творил со своей женой, и я больше не позволю тебе калечить никого другого. Не здесь. А теперь проваливай. Убирайся далеко отсюда и даже не смей ее искать.

Его ноздри раздуваются от судорожных вдохов, а кулаки сжимаются до побеления костяшек.

— Тебе меня не остановить. Я найду жену.

— О, поверь, остановлю. Мало что есть на свете, чего я не смог бы сделать. И я тотчас узнаю, если ты сунешься ее искать, — подаюсь я вперед. — Это мое последнее предупреждение.

Я убираю нож и закатываю рукава, являя его взору свои многочисленные даны: боевое мастерство, следопытство, точность.

— А теперь вон.

— Мерзкий ублюдок, — сплевывает он, сваливаясь с табурета. — Ты еще пожалеешь об этом.

Я приподнимаю бровь и одариваю его ледяной ухмылкой.

— Нет. Не думаю. — Я выпрямляюсь, возвышаясь над ним почти на голову, и киваю на дверь. — Шагом марш.

Он вылетает из таверны, напоследок смачно плюнув мне под ноги.

Посетители молча смотрят в свои кружки, пока он протискивается мимо них. Я делаю глубокий вдох, сбрасывая с себя напряжение. Поворачиваюсь к стойке как раз в тот момент, когда Тео ставит передо мной кружку эля.

— Спасибо за это, — говорит он.

— Да уж. Как там Билли и его матушка? — спрашиваю я, переводя тему и мысленно приказывая дану ужаса снова уснуть. Тео заметно расслабляется и шумно выдыхает.

— Хорошо. В безопасности, благодаря тебе. — Он кивает мне и уже собирается отойти, но я останавливаю его.

— Почему ты не боишься Прачку? — спрашиваю я, неожиданно для самого себя.

— Кто тебе сказал, что не боюсь? — Он прислоняется спиной к стене. Я барабаню пальцами по стойке, приподнимая брови и ожидая ответа.

Тео вздыхает.

— Что тебе вообще известно о Прачке? — спрашивает он, а я пожал плечами, делая глоток эля.

— Она убийца. Привязана к реке и всё такое.

— Да. Но я говорю не о легендах. Я говорю о ней самой. Она никогда не казалась мне монстром.

— И с чего бы тебе это знать? — интересуюсь я.

— Потому что Билли — не первый ребенок, забредший в ту долину.

Я замираю, склонив голову.

— Ты с ней встречался?

— Ага. Мне было не больше пяти. Я пошел ее искать, а когда добрался до реки, мне показалось, будто я вижу в воде келпи. — Он смеется. — Мама рассказывала мне страшные сказки, вот воображение и разыгралось. Я испугался, ревел навзрыд, а она держала меня, пока я не успокоился. Казалось, она искренне переживает, что я совсем один шастаю по лесу.

Он замолкает, встречаясь со мной взглядом.

— Мне всегда было трудно связать воедино ту женщину, которая так ласково меня утешала, и ту, что убила всех тех людей.

— Подумать только. — Я вздыхаю, потирая затылок. — Погоди. Ты прикасался к ней. Что случилось, когда ты дотронулся до нее? — спрашиваю я, глядя на его дан преданности Ткачихе на руке.

Он опирается локтями на барную стойку.

— Ничего. Как я и сказал. Она просто держала меня, пока я не перестал плакать.

— Это твои единственные даны? Дан преданности и наречения на эмпатию? — уточняю я, и он качает головой.

— У меня есть еще один, на плече. Дан странника. Я с завязанными глазами найду дорогу куда угодно.