Прежде чем в голове успевает сформироваться хоть одна мысль, я бросаюсь в борьбу со стихией, будто иного выбора у меня никогда не было. Мои даны воспламеняются сами собой. Сперва мужество — оно раскаленным следом проносится вдоль позвоночника, затем выносливость. Скорость. Сила.

Я борюсь с течением, пока не добираюсь до каменного уступа, в который вмурована цепь Беи. Вынырнув на поверхность, я делаю глубокий вдох и снова ухожу под воду, следуя за цепью, пока в груди не начинает жечь. Мне нужно воздуха, но я мертвой хваткой вцепляюсь в металл, отказываясь отпускать. Мои пальцы соскальзывают, и на секунду я теряю цепь. Ужас подступает к горлу липким комком, я отчаянно мещусь под водой, шаря руками по дну, пока вновь не нащупываю металлические звенья. Тяжесть цепи тянет меня за собой, вода забивает рот, я безуспешно боюсь с мутным потоком, а легкие сводит от леденящего холода.

Рассудок твердит мне возвращаться, напоминает, что Беа не может умереть, а вот я — запросто, но тело отказывается подчиняться. Я гребу и рвусь вперед, пока наконец мои пальцы не касаются человеческой кожи. Облегчение обрушивается на меня с такой силой, что оно кажется мощнее утягивающего на дно течения. Стиснув зубы, я обхватываю Бею руками и вытаскиваю на поверхность. Она безвольной куклой повисает в моих руках — мертвый груз. Если бы не мои даны силы и выносливости, я бы наверняка не смог добраться до берега.

К тому моменту, как мы наконец вываливаемся на сушу, меня вырывает водой. Цепь Беи едва дотягивается до края затопленной долины, и в этот момент я думаю: а сколько раз все это повторялось прежде? Я опускаю ее на землю, судорожно ища хоть какие-то признаки жизни. Ее лицо бледнее неотбеленного хлопка, губы синие. Грудь не поднимается и не опускается.

В груди поднимается незваная паника. По идее, это должно ощущаться как победа. В конце концов, именно за этим я сюда и явился. Но это совсем не так.

Это кажется неправильным.

— Прачка, — зову я, слегка встряхивая ее. — Беа! — Она не отвечает. Я прижимаю два пальца к ее шее, ища пульс, но его нет.

Этого не может быть. Прачка не может умереть.

И все же она мертва.

29 БРЕННЕН

Я жду облегчения. Жду, пока ком в горле развяжется, а буря внутри меня утихнет.

Оно не приходит.

Но прежде чем я успеваю осознать хоть что-то, Прачка вздрагивает, и из ее рта выплескивается вода. Ее глаза неестественно широко открываются, она перекатывается на бок и ее начинает рвать: мутные речные потоки извергаются наружу — точно так же, как дед Гарольда описывал это в своем журнале.

И вот тогда меня накрывает облегчение. А следом за ним — мгновенная, настолько яростная ненависть к самому себе, что меня чуть не выворачивает наизнанку. Моя ладонь горит раскаленным добела пламенем, а вина разъедает внутренности, будто я наглотался кислоты. Последнее, что я должен чувствовать, — это облегчение, когда клятва, данная на моей крови, так и не была выполнена.

Я отвожу взгляд, не в силах вынести того, как ее пепельная кожа и воспаленные глаза заставляют мое сердце сбиваться с ритма. Необходимость проверить, не ранена ли она, берет верх, и мой взгляд скользит по ее обнаженной коже в поисках крови или синяков. Она кажется невредимой, и я немного расслабляюсь — до тех пор, пока не замечаю это.

Мой желудок падает в ногах. Там, на ноге Беи, крадется мой дан памяти.

— Черт побери, — выдыхаю я, поднимаясь на ноги и осматривая собственные руки. — Проклятие! Мой дан правды тоже исчез.

Вспышка ярости прокатывается по моим венам, но на этот раз она направлена вовсе не на Бею. Она была без сознания, тонула в реке. Она никак не могла сделать это нарочно.

Я злюсь на самого себя.

Даже не злюсь. Я в бешенстве.

Потому что это был не обман и не измена со стороны Беи. Это была моя ошибка. Ошибка, из-за которой я лишился одного из важнейших данов, что у меня были.

— Что случилось? — хрипит она, когда рвота наконец прекращается, перекатываясь на спину и щурясь от павших на лицо крупных капель дождя. Ее дыхание все еще поверхностное, но на щеки возвращается хоть какой-то цвет, хотя ее продолжают бить судороги, а на губах все еще пузырится пена.

— Долину затопило. Тебя унесло течением. — Она смотрит на меня с пустых выражением, словно ничего не понимает. — Ты утонула… — говорю я, указывая на реку.

— Утонула… Вода…

Ее глаза расширяются, она резко вскакивает на ноги, отступает назад и снова бросается в воду, погружая в нее руки.

— Что ты творишь? — кричу я, но она продолжает идти — шаг, второй, третий, — а затем замирает.

Из ее горла вырывается всхлип, и она оседает в воду, которая поднимается ей чуть ниже груди.

— Слава богине, — шепчет она про себя. — Спасибо. Спасибо.

Волна шока окатывает меня, сменяясь неверием.

— Ты благодаришь богиню за то, что она чуть не утопила тебя?

— Я благодарю ее не за то, что она меня утопила. Я благодарю ее за то, что она спасла мою постель. Это все, что у меня есть. Единственное, что принадлежит мне.