— Твою ж дивизию… — весь воздух мгновенно вылетает из моих лёгких, а перед глазами вспыхивают искры.

Боль, острая и парализующая, взрывается в самом уязвимом месте.

— Ой! — испуганно лепечет Люба, окончательно теряя координацию и кубарем скатываясь с меня на матрас.

Я хватаюсь руками за пострадавшие фаберже и судорожно ловлю ртом воздух, не в силах даже нормально закричать.

И точно знаю.

Она специально.

Стерва.

Я ей отомщу.

14. Оружие массового поражения

— Так, — я шарюсь в сумке, — остался финальный штрих.

Стараюсь выровнять дыхание, но не выходит. До сих пор чувствую вкус Адама на моих губах, жар его мускулистой груди, к которой я прижалась отчаянно и сильно.

Выхватываю из глубины сумки маленький бутылёк.

Адам тем временем с угрюмым молчанием поднимается с кровати, тянется за футболкой и на меня не смотрит.

Зря я зарядила ему коленом по его хрустальным колокольчикам.

Да, я понимаю.

Но в тот момент я разозлилась.

Он лежал подо мной такой красивый, такой горячий, такой аппетитный, но совершенно не мой.

Да, физиология у него откликнулась на мои глупые провокации, но… я как была для него толстой дурой, так и осталась.

У мужиков и к пчелиным ульям, и к машинам с соблазнительными выхлопными трубами может просыпаться желание позабавиться.

Меня бесит, что я сейчас играю совсем не ту, какая я есть, но самое обидное — это то, что Адаму не интересен и никогда не будет интересен мой глубокий внутренний мир.

Поэтому и пострадали его бубенчики.

Иногда я могу себя совсем не контролировать. Надеюсь, Адам понял, что пышек лучше не злить, ведь в них много не только живого веса, но и силы.

При желании я бы могла Адама запеленать.

— Что это? — спрашивает Адам, когда я с тихим щелчком снимаю крышечку с небольшого пузатого бутылька.

— Оружие массового поражения, — оглядываюсь и поясняю, — духи, которые мне подарила мама.

И зловеще прищуриваюсь.

Адам хмурится. Держит в руках мятую футболку и не спешит прикрывать свои мышцы и кубики на животе.

— У моей мамы специфические вкусы к парфюму, — говорю я, а после продолжаю вглядываться в глаза Адама и пшикаю на себя несколько раз.

Ароматное облако мелкими, влажными каплями оседает на мою кожу, и комнату тут же затапливает удушливая, концентрированная волна.

Происходит настоящий ольфакторный взрыв.

В нос мгновенно бьет оглушительный, почти сиропный аккорд переспелой, истекающей соком земляники и приторной малины, утопающей в жженом сахаре.

Ягодная сладость кажется настолько густой и липкой, что сам воздух становится сладким.

В этом шлейфе нет и намека на свежесть. Это кипящее варенье и ванильный сироп.

Адам делает шаг назад, его ноздри вздрагивают. Лицо искажается в комичной гримасе искреннего шока. Плотный, тяжелый аромат заполняет пространство между нами.

Мама, кстати, искренне считает, что этот парфюм интересный и глубокий. И стоил он немало. Мама хотела меня порадовать дорогим подарком, но… истинных ценителей подобного букета не так много.

Адам, наконец, отмирает. Он шумно выдыхает через рот, и потом осторожно тянет воздух носом.

— Люба, может… тебе притормозить… — наконец говорит он. — Знаешь, можно было обойтись и без этой вони.

Всё-таки натягивает футболку.

— Вы капитулируете, Адам Аркадьевич? — я вскидываю бровь.

Я вижу, как у него едва заметно дёргается нижнее веко правого глаза. Да разве он признается, что я смогла вывести его из себя?

— Я тут подумал, что твой бывший муж специально спрятался от тебя в тюрьме, — говорит он.

Подходит, забирает у меня бутылёк с парфюмом и внимательно изучает золотые буквы на стекле.

— Он мне романтичные письма пишет, — с ленцой отвечаю я.

С ошибками, правда, пишет, а потом после слов о великой любви он плавно переходит к угрозам. Говорит, что я обязательно отвечу за все свои грехи перед ним.

— Да ты что? — Адам переводит на меня тёмный взгляд. — А ты ему передачки носишь?

Я не успеваю ему ответить, потому что Адам брызгает мне прямо в ложбинку между моими округлостями.

Я вздрагиваю, задерживаю дыхание, и глаза начинают слезить от малиновой сладости.

— Добавим ещё, — Адам с нехорошим предостережением прищуривается, — чтобы все точно задохнулись на ужине.

— На ужине я себя тоже не буду сдерживать, Адам Аркадьевич, — с вызовом отвечаю я. — Может…

— Теперь ты капитулируешь? — Адам хмыкает.

— Нет, любимый, — привстаю на носочки и влюблённо вглядываюсь в его глаза. Зрачки у него расширяются. — Я просто предупреждаю, чтобы ты… не тормозил.

— Обещаю, — Адам наклоняется, и его выдох обжигает кожу, — я исправлюсь.

И по всему моему телу прокатывается волна жара и мурашек.

— Ты только помни, Люба, это всё понарошку, — напоминает Адам. — Не влюбляйся. А то будешь потом горько плакать.

15. Давай пятерых!

Заглядываю в детскую комнату.