Я не скрываю торжествующей усмешки. Мой взгляд медленно опускается ниже его сурового лица, скользит по крепкой груди, которая обтянута светлой футболкой, и задерживается ниже ремня.

Его светлые хлопковые брюки в области паха подозрительно натянуты с характерным, явным напряжением. а потом говорю:

— Кажется, вам нравятся такие неприличные платья, Адам Аркадьевич.

13. Чуйка

АДАМ

Никогда не любил женщин в теле. Я таких, как Люба, честно называл жирными ленивыми коровами, которые много жрут и мало двигаются.

Женщины должны быть аккуратными, стройными и занимать мало места в кровати и подо мной.

Женщины должны быть тихими и скромными.

Они должны смущаться!

А Люба — большая громкая женщина с неприличными и вызывающими округлостями. Под тонким трикотажем особенно провокационно выделяется животик и углубление пупка.

И нет ни капли стыда за то, что отрастила себе такое вымя, которое от каждого её вздоха приподнимается и покачивается.

Отвратительно!

Но взгляд отвести не могу, и это меня бесит ещё больше! Я реагирую на Любу как тупой неандерталец, у которого очень маленький мозг и сильные инстинкты.

— Адам Аркадьевич… — говорит Люба, и её холмы опять приподнимаются и опускаются.

Тело Любы кажется невероятно тяжёлым и живым. Натянутый трикотаж едва сдерживает эти объёмы, подчёркивая пышные, круглые контуры, которые кажутся вызывающе мягкими и одновременно упругими.

Кожа Любы тонкая, почти прозрачная на пышных округлостях. Сквозь неё едва заметен деликатный синеватый венок.

И я понимаю, что никогда в своей жизни не держал в руках такие объёмы. Когда Люба прижалась к моей груди в бассейне, она была мягкой и тёплой, но ладони не знают ни веса, ни упругости этой непомерной плоти, которая выкормила трёх детей.

Я непроизвольно сглатываю.

— Мои глаза выше, — строго говорит Люба, и я с трудом поднимаю взгляд.

— Бывает так, что физиология даёт сбой, — отвечаю я в попытке объяснить выпирающее напряжение под ширинкой.

Мозгами я не хочу Любу.

Для моих мозгов она отталкивающая бабёнка-неудачница не первой свежести. Она же трёх детей родила!

У нормальных мужиков на таких ничего не шевелится. Это же тело, которым пользовался другой мужик и из которого потом вынырнуло трое детей.

— Мне на вашу физиологию всё равно, — отвечает Люба и подходит ближе.

У меня два противоречивых желания.

Первое: я хочу отступить, растерявшись перед пышными формами Любы. Я с трудом заставляю себя стоять на месте.

Второе: я хочу протянуть руки и потискать Любу за её “подружек”. Какие они на ощупь?

— Адам Аркадьевич, — Люба заглядывает в мои глаза и со лживой лаской улыбается, — мы должны помнить, ради чего мы тут. Я ради квартиры.

Меркантильная бесстыдная бабища.

Да, мне такая и была нужна для идеального спектакля перед родственниками, но… всё же беспринципность Любы меня разочаровывает.

— Ты бы хотя бы покраснела для приличия, — говорю я вслух агрессивно.

Люба напрягается. Я жду, что вот сейчас она точно засмущается, но вместо этого она вскидывает ко мне руки.

Я не осознаю, что происходит, как она одним ловким движением, будто с пятилетки, стягивает с меня футболку.

Затем за долю секунды смахивает с плеч тонкие бретели, приспуская платье, а после умело расстёгивает ремень и ширинку.

Я вякнуть даже не успеваю, как она опрокидывает меня на кровать и въедается своим жадным ртом в мои губы.

Чувствую себя мальчишкой.

Мои руки инстинктивно сжимают её бёдра, и в этот момент распахивается дверь без стука, и на пороге замирает моя мать в домашнем платье из жёлтого египетского льна.

— Никакого тебе второго раза, — выдыхает Люба в губы, а после с наигранным удивлением оглядывается через плечо на мою мать и ойкает: — Ой…

— Мам, а постучать? — возмущённо спрашиваю я под тяжёлой Любой, чьи мягкие бёдра я крепко сжимаю в пальцах.

— Как это развидеть? — шепчет она в ответ и медленно закрывает дверь.

— Теперь я тоже хочу посмотреть! — рявкает мой папа, и я слышу его тяжёлые шаги.

Через секунду и он на нас с Любой смотрит.

— Укуси меня за жопу… — шепчет он, и его взгляд медленно, но верно спускается на пятую точку Любы.

Она не двигается, не пытается слезть или прикрыться. Наоборот, её тело расслабляется, тяжелеет, вжимая меня в матрас ещё плотнее. Её бёдра разведены так, что я сквозь тонкую ткань её нижнего белья ощущаю жар у ширинки.

— Ах ты, кобель старый… — шипит моя мама, в ярости глядя на моего отца.

— Так, я всё посмотрел, а теперь я ухожу, — отец торопливо ретируется с усмешкой. — Мариша, не дыши так громко.

Моя мать смотрит на Любу, Люба — на мою мать, которая в тихой ярости прищуривается и медленно закрывает дверь.

— Ваша мама, Адам Аркадьевич, — шепчет Люба мне на ухо, — теперь точно меня ненавидит.

— Как ты поняла, что мама идёт? — спрашиваю я.

— Чуйка сработала, — Люба тихонько хмыкает, её горячее дыхание щекочет мне шею.