Никогда не любил женщин в теле. Я таких, как Люба, честно называл жирными ленивыми коровами, которые много жрут и мало двигаются.

Женщины должны быть аккуратными, стройными и занимать мало места в кровати и подо мной.

Женщины должны быть тихими и скромными.

Они должны смущаться!

А Люба — большая громкая женщина с неприличными и вызывающими округлостями. Под тонким трикотажем особенно провокационно выделяется животик и углубление пупка.

И нет ни капли стыда за то, что отрастила себе такое вымя, которое от каждого её вздоха приподнимается и покачивается.

Отвратительно!

Но взгляд отвести не могу, и это меня бесит ещё больше! Я реагирую на Любу как тупой неандерталец, у которого очень маленький мозг и сильные инстинкты.

— Адам Аркадьевич… — говорит Люба, и её холмы опять приподнимаются и опускаются.

Тело Любы кажется невероятно тяжёлым и живым. Натянутый трикотаж едва сдерживает эти объёмы, подчёркивая пышные, круглые контуры, которые кажутся вызывающе мягкими и одновременно упругими.

Кожа Любы тонкая, почти прозрачная на пышных округлостях. Сквозь неё едва заметен деликатный синеватый венок.

И я понимаю, что никогда в своей жизни не держал в руках такие объёмы. Когда Люба прижалась к моей груди в бассейне, она была мягкой и тёплой, но ладони не знают ни веса, ни упругости этой непомерной плоти, которая выкормила трёх детей.

Я непроизвольно сглатываю.

— Мои глаза выше, — строго говорит Люба, и я с трудом поднимаю взгляд.

— Бывает так, что физиология даёт сбой, — отвечаю я в попытке объяснить выпирающее напряжение под ширинкой.

Мозгами я не хочу Любу.

Для моих мозгов она отталкивающая бабёнка-неудачница не первой свежести. Она же трёх детей родила!

У нормальных мужиков на таких ничего не шевелится. Это же тело, которым пользовался другой мужик и из которого потом вынырнуло трое детей.

— Мне на вашу физиологию всё равно, — отвечает Люба и подходит ближе.

У меня два противоречивых желания.

Первое: я хочу отступить, растерявшись перед пышными формами Любы. Я с трудом заставляю себя стоять на месте.

Второе: я хочу протянуть руки и потискать Любу за её “подружек”. Какие они на ощупь?

— Адам Аркадьевич, — Люба заглядывает в мои глаза и со лживой лаской улыбается, — мы должны помнить, ради чего мы тут. Я ради квартиры.

Меркантильная бесстыдная бабища.

Да, мне такая и была нужна для идеального спектакля перед родственниками, но… всё же беспринципность Любы меня разочаровывает.

— Ты бы хотя бы покраснела для приличия, — говорю я вслух агрессивно.

Люба напрягается. Я жду, что вот сейчас она точно засмущается, но вместо этого она вскидывает ко мне руки.

Я не осознаю, что происходит, как она одним ловким движением, будто с пятилетки, стягивает с меня футболку.

Затем за долю секунды смахивает с плеч тонкие бретели, приспуская платье, а после умело расстёгивает ремень и ширинку.

Я вякнуть даже не успеваю, как она опрокидывает меня на кровать и въедается своим жадным ртом в мои губы.

Чувствую себя мальчишкой.

Мои руки инстинктивно сжимают её бёдра, и в этот момент распахивается дверь без стука, и на пороге замирает моя мать в домашнем платье из жёлтого египетского льна.

— Никакого тебе второго раза, — выдыхает Люба в губы, а после с наигранным удивлением оглядывается через плечо на мою мать и ойкает: — Ой…

— Мам, а постучать? — возмущённо спрашиваю я под тяжёлой Любой, чьи мягкие бёдра я крепко сжимаю в пальцах.

— Как это развидеть? — шепчет она в ответ и медленно закрывает дверь.

— Теперь я тоже хочу посмотреть! — рявкает мой папа, и я слышу его тяжёлые шаги.

Через секунду и он на нас с Любой смотрит.

— Укуси меня за жопу… — шепчет он, и его взгляд медленно, но верно спускается на пятую точку Любы.

Она не двигается, не пытается слезть или прикрыться. Наоборот, её тело расслабляется, тяжелеет, вжимая меня в матрас ещё плотнее. Её бёдра разведены так, что я сквозь тонкую ткань её нижнего белья ощущаю жар у ширинки.

— Ах ты, кобель старый… — шипит моя мама, в ярости глядя на моего отца.

— Так, я всё посмотрел, а теперь я ухожу, — отец торопливо ретируется с усмешкой. — Мариша, не дыши так громко.

Моя мать смотрит на Любу, Люба — на мою мать, которая в тихой ярости прищуривается и медленно закрывает дверь.

— Ваша мама, Адам Аркадьевич, — шепчет Люба мне на ухо, — теперь точно меня ненавидит.

— Как ты поняла, что мама идёт? — спрашиваю я.

— Чуйка сработала, — Люба тихонько хмыкает, её горячее дыхание щекочет мне шею.

Она начинает неуклюже шевелиться, пытаясь перелезть через меня на свободную половину кровати.

Узкое платье сковывает её движения. Люба теряет равновесие, вскрикивает и, пытаясь удержаться, резко переносит весь свой вес на одну ногу.

Её колено с размаху впечатывается мне прямо в пах.