Удар выходит плотным, тяжелым, но брат лишь дергает головой, мгновенно перегруппировываясь. Демьян всегда был чертовски быстр. Не успеваю я вернуть руку в защитную позицию, как он срывается с места, уходит корпусом чуть в сторону и резко приседает, проходя мне в ноги.

Мы с грохотом влетаем в мраморный кухонный остров. Моя спина принимает на себя удар о каменный край, но адреналин глушит боль. Я перехватываю его за шею, пытаясь задушить, но Демьян ловко выворачивается, бьет наотмашь локтем мне в ребра и разворачивает спиной к окну.

Мы оба сильные, тренированные, уступать никто не собирается. Я перехватываю его запястье, блокируя очередной выпад, и резко бью снизу вверх, попадая ему четко в губу. Демьяна откидывает назад, он сносит спиной тяжелый стул у барной стойки, но удерживается на ногах и тут же, как пружина, бросается на меня в ответ. Мы сцепляемся в глухом, яростном захвате, тяжело дыша и пытаясь повалить друг друга на матовый пол.

— Срань Египетская! — гремит от двери разъяренный голос отца.

Ему хватает доли секунды, чтобы оценить ситуацию. С поразительной для его возраста скоростью и силой он кидается к нам, вклинивается между нами и жестко оттаскивает меня от Демьяна, намертво зафиксировав мои плечи.

Да, ему далеко за семьдесят, но в его теле и руках по-прежнему чувствуется былая сила медведя.

Он только любит придуриваться слабым и немощным стариком.

Я тяжело дышу, глядя на брата. Демьян отступает на шаг, тыльной стороной ладони небрежно вытирает кровь с разбитой губы и хмыкает.

— Успокоились, — глухо говорит папа.

Отец встает между нами живым щитом, упираясь ладонями мне и Демьяну в грудь. Он тяжело, прерывисто дышит, но взгляд его серых глаз остается жестким, ледяным и абсолютно трезвым.

— Назад! — рявкает он. — Оба назад. Живо!

Демьян делает шаг назад, демонстративно поднимая руки ладонями вперед:

— Я спокоен.

Да и я тоже внутри холоден. Я только играю ярость и обиду за любимую женщину.

Отец сканирует меня и Демьяна глазами, контролируя каждое микродвижение, готовый в зародыше подавить любую попытку продолжить бой. Мы замираем друг напротив друга.

— Я люблю её, — хрипло говорю я, вглядываясь в недоверчивые глаза брата, — ты меня понял?

И мое лживое признание выходит таким яростным, таким отчаянным, что я сам себе почти верю.

Не зря меня учителя называли лучшим лжецом в классе. Я умею врать, умею притворятся, умею скрывать себя настоящего так, как никто в нашей семье не умеет.

Но… если честно я уже и сам забыл, кто я есть на самом деле. А, может, меня настоящего и не существует.

— Не обижай младшего брата, — папа хмурится на Демьяна.

— Да ему уже за сорок! — тот возмущённо восклицает.

— Всё-равно он младший, — папа хмурится. — И не тебе его бабу осуждать! Я могу! А ты — нет!

— А ты женился на очковой кобре, — усмехаюсь я, — пусть сделает операцию на глаза…

У меня нет никаких претензий к Вике и она даже кажется мне милой и симпатичной, но я хочу подразнить брата.

У Демьяна на секунду дергается глаз. Мои слова задевают его за живое, и он резко срывается с места, пытаясь достать меня коротким хуком справа через плечо отца.

Но папа реагирует мгновенно.

С удивительной для своего возраста мощью он жестко упирается ладонью Демьяну в грудь и с силой отталкивает его назад, к панорамному окну. Спина брата с глухим стуком врезается в толстый триплекс.

— Назад, я сказал! — гаркает отец, намертво перекрывая Демьяну обзор и не позволяя ему сделать даже шаг в мою сторону.

Папа оглядывается и хмурится:

— Ты со своей булочкой совсем в разнос пошёл.

— За мою женщину могу и убить, — говорю я жестокую угрозу и выхожу из кухни.

Может, было лишним, но зато вышло очень драматично.

— Он совсем берега попутал? — слышу возмущенный голос Демьяна. — Я ему сопли вытирал и жопу однажды от говна мыл, а он мне… убить могу?

9. Семья

— Семья непростая, — говорит Виктория.

Мы сидим на солнечной лужайке среди молодых деревьев облепихи.

Мальчики и малышка Соня сидят неподалеку на цветастом пледе. Мои сыновья рассказывают ей о том, как устроен детский сад и какие там порядки.

— Заставляют спать, — прищуривается Стёпа. Соня округляет глаза и прижимает ладошки к груди.

— А потом заставляют просыпаться! — Федя хмурится. — Сначала усни, потом проснись. Где логика?

— В жопе бегемота, — сердито подытоживает Стёпа.

— Жопа, — повторяет Соня и переводит восторженный взгляд на Викторию, — жопа. Жопа… бе… бе…

— Бе-ге-мо-та, — повторяет по слогам Стёпа. — А жопы у бегемотов большие.

— Жопы, — говорит Соня и улыбается, а после прижимает ладошки к щекам. Радостно шепчет, — жопы!

Я хочу одёрнуть сыновей и сказать им, чтобы они не учили малышку плохим словам, но вспоминаю, что я сейчас та мамочка, которая умиляется плохим словам.

— Мама! — Соня повышает голос. — Жопа бегемота!