— Если бы я был Таем, я бы сказал, что мне понравилась твоя речь, — говорит он. — И если бы я был собой, я бы сказал, что мне понравилась твоя речь. Я имею в виду, что до того, как ты уехал, ты произносил по девять слов в день. Тюрьма словно открыла твое сердце.

— Заткнись, — бормочу я.

Но я думаю о заботе, которую получал от Тая, пока был в тюрьме. Его телефонные звонки, его визиты, его письма. Я думаю об Эллисон, которая постучалась в дверь того домика, ходила со мной по просмотрам, высмеивала мою технику приготовления протеиновых коктейлей. Я не знаю, открыла ли тюрьма мое сердце, но она определенно дала мне перспективу. Она отняла у меня все, что у меня было: дом, машины, аксессуары. То, без чего я могу жить. Важно то, что осталось. Люди. Может, их и немного, но это те, кого я люблю.

Хорхе громко сморкается, и я слышу, как снаружи сигналит автомобильный гудок, возвещая о прибытии Тая и Дензела.

— Никому ни слова, — приказываю я, убирая телефон и в последний раз вытирая глаза. — Об Эллисон и речи.

— У тебя так много секретов, — отвечает Хорхе. — Но со мной они в безопасности.

***

На следующий день мы идем на поле с Таем и Дензелом. Это странное ощущение, как во сне, когда ты думаешь, что это реальность, но это не так. Раньше мы с Таем ходили на тренировку вдвоем, теперь Дензел тоже здесь. Раньше мы говорили о предстоящем сезоне и о том, что в этом году мы точно выиграем Мировую серию, а теперь я знаю, что «мы» не включает меня. Дензел — отличный полевой игрок, и с его приездом в Сарасоту я, скорее всего, останусь на скамейке запасных до конца сборов, болея за свою команду со стороны.

Мы выходим на поле и направляемся в тренажерный зал, который в два раза меньше, чем на стадионе «Леннокс Филд». Там и без того было многолюдно, но теперь, когда прибыли остальные игроки-ветераны, стало еще теснее, и новички с нетерпением ждут встречи со своими героями. Тай и Дензел заходят и обходят всех, пожимая руки и подбадривая юных игроков.

— Что Тай им говорит? — бормочет Бланш, бочком подходя к ним. — Как стать очень богатым и красивым? Этот совет мне не помог.

— Привет, — говорю я дружелюбно. — Ты богат.

Он тычет меня локтем в ребра.

— Придурок.

Эдвин Эскобар, опытный кетчер, подходит к нам, широко улыбаясь. Пока я сидел в тюрьме, он присылал мне открытки, по одной из каждого города, в котором играли «Пересмешники», рассказывая о какой-нибудь глупости, которую он совершил во время предыдущей поездки, и заверяя меня, что больше не хулиганит.

— Уитмен! — восклицает он, заключая меня в объятия. Он один из самых крепких парней, которых я знаю, и его хватка ощущается так, словно меня обнимает дружелюбный медведь.

— Привет, Эдди.

— Чувак, я скучал по твоей роже.

— Я же говорил, — говорит Бланш. — Советы Тая никому не помогают.

— Кто это? — спрашивает кто-то. — Я не могу ничего разглядеть из-за блестящей лысины Бланша.

— Я не лысый! — Бланш возражает. — У меня просто очень светлая кожа.

Я смеюсь и вижу, что к нам приближается Шоуни Льюис, центральный игрок стартового состава. У Шоуни больше всех развито чувство стиля в команде. Даже сейчас в потной джерси «Пересмешников» со странными рукавами он умудряется выглядеть стильно.

Он пожимает мне руку и улыбается.

— С возвращением, чувак! Скажи, что ты собираешься отправить Рида обратно в Филадельфию. Подожди. Рид, напомни, откуда ты взялся?

Рид материализуется рядом с Шони.

— С рая, — отвечает он. — Я опишу его тебе позже, поскольку в этом наряде тебе ни за что туда не попасть.

— Я сам сшил этот наряд.

— Поэтому, ты понимаешь, к чему я клоню.

— Знаешь, что я вижу? Замена Уитмена тащит свою задницу на первую базу.

Джоуи Прайс, наш печально известный своей медлительностью игрок с первой базы, неторопливо подходит к нам.

— Я слышал свое имя?

— Нет, — говорит Рид.

Прайс замечает меня.

— Привет, Коннор.

— Привет, Джоуи.

Он уходит, а Бланш смотрит ему вслед.

— Не думаю, что он понимает, что тебя не было два года, — говорит он.

— Определенно нет, — соглашается Эскобар.

— Мой наряд — бомба, — добавляет Шони.

— Кто-то сказал «бомба?» — Хорхе входит в комнату в золотистой майке из ламе и шортах в тон. — Потому что я здесь!

— Мои глаза! — Рид плачет. — Пожалуйста, кто-нибудь, подсыпьте в них яду!

— Знаете, что я слышу? — спрашивает Стрип, входя в дверь и свирепо глядя на нас из-под своих кустистых бровей. Его толстые руки сложены на животе, и он выглядит таким же хмурым менеджером, каким и является на самом деле. — Много разговоров и мало физических упражнений.

— Ты уверен, что понял бы, как это звучит? — бормочет кто-то под приглушенный смех. Тем не менее, все спешат к тренажерам или беговым дорожкам, и приступают к работе.

— Ты, — говорит Стрип, пристально глядя на меня. — В зал.

— Я ничего не делал, — говорю я, следуя за ним к выходу.