Следующая подача проходит над серединой площадки, и отбивающий запрыгивает на нее, отправляя высоко летящий мяч на правое поле. Все поворачиваются, чтобы посмотреть, как мяч взлетает, словно вспышка на фоне ярко-голубого неба, и летит вглубь поля. Нападающий бросает биту и бежит к первому, восхищаясь траекторией. Коннор бежит обратно к предупреждающей дорожке, прикрываясь от солнца перчаткой и протягивая другую руку, чтобы нащупать стену. Мяч был отбит достаточно высоко, чтобы залететь в первый ряд кресел, но Коннор успел подпрыгнуть и перехватить его как раз перед тем, как он оказался вне досягаемости. Стадион взрывается, и Коннор бросает мяч болельщику, прежде чем повернуться и побежать обратно на поле. Это первый тайм игры без голов, на базе нет игроков, ничего не поставлено на карту. Но я держусь на ногах вместе со всеми остальными, как будто это седьмая игра Мировой серии, и каждая игра — самая важная.

Входя, Коннор дает пять своим товарищам по команде, стараясь не улыбаться, но перед тем, как скрыться за скамейкой запасных, он ловит мой взгляд, и его губы чуть заметно кривятся. Я опускаюсь на свое место и делаю большой глоток теплой газировки.

Хэнк изучает меня.

— Он хорош.

— Да, это правда.

— Кимболл Дин будет идиотом, если откажется от его.

На секунду на стадионе воцаряется тишина. Глухой рев болельщиков, болтовня игроков на скамейке запасных, шлепки фастбола по перчатке кэтчера, когда питчер разогревается. Может, мы с Хэнком и не сидим в джерси игроков, но все равно болеем за одного игрока. Подтверждение его подозрений о том, что Коннор скоро может стать свободным — это самое близкое к предательству «Пересмешников», которое я когда-либо делала.

— Ну, — говорю я, делая еще один глоток. — Кимболл — идиот.

— Понял.

Мы наслаждаемся еще несколькими подачами в тишине, и Коннор настолько хорош, насколько я могла себе представить. Он делает дубль в своей первой подаче, а затем выбрасывает подачу с фланга, сохранив счет в матче. В конце концов Хэнк уходит, а я смотрю на его пустое место. Моя работа — продвигать «Пересмешников», рассказывать истории, чтобы они казались лучшей командой в лиге. Никогда за свою карьеру я не ставила ни одного игрока выше организации, каким бы знаменитым, трудолюбивым или красивым он ни был. Но если лицо организации — это Кимболл, то лицо команды — это Коннор, и больше нет никаких сомнений в моей работе.

Глава 24

Коннор

— Давай я скажу им, чтобы они не приезжали, — настаиваю я, пока Эллисон заканчивает собирать чемодан. — У Тая и Дензела есть деньги, они могут остановиться в отеле. А если нет, то они могут остановиться в общежитии.

— Тебе будет полезно побыть рядом с людьми твоего возраста, — отвечает она уже не в первый раз. — К тому же, я не могу продолжать говорить Кимболлу, что отошла в уборную, каждый раз, когда он заходит в мой кабинет. В конце концов, он все поймет.

Я обнимаю ее за талию, не давая ей застегнуть сумку, выйти из моего арендованного дома и сесть в такси.

— Он идиот. Ему понадобится еще как минимум неделя, чтобы догадаться.

Она смеется, высвобождаясь.

— Ты же знаешь, что парни не должны видеть нас вместе.

Я стону.

— Опять это? Они не должны видеть нас вместе. Ты можешь спрятаться в гардеробной. Это огромное место. Они даже не узнают, что ты здесь.

— Мило. Но мне пора домой. Теперь, когда Бифф освоил FaceTime, он звонит даже чаще, чем Кимболл.

Я не могу сдержать улыбку. Бифф переписывается с ней почти каждый день, особенно теперь, когда одна из медсестер помогла ему загрузить приложение, позволяющее приделать уши животного к голове. Он очень увлечен представлением о себе в образе единорога. И впервые в жизни я понимаю это. Желание разговаривать с кем-то — с одним особенным человеком — каждый день, потому что ты не можешь им насытиться. Я понял. До приезда Эллисон я изо всех сил пытался написать свою речь шафера, и не понимал, какого черта Таю понадобилось жениться, как он мог превратиться из самого неподходящего холостяка бейсбола в мужчину, выбирающего постельное белье и закуски, но теперь, кажется, понимаю.

Эллисон запихивает последние вещи в сумочку, хватает чемодан и поворачивается.

— Мое такси будет здесь через три минуты. Через две недели ты будешь в Чарльстоне на свадьбе Тая. Время пролетит незаметно.

Я целую ее.

— Именно на это я и надеюсь.

— Я тоже.

Я беру сумку и несу ее к входной двери.

— Последнее предложение, — говорю я, берясь за ручку. — Я дам тебе сто долларов, если ты останешься.

— Так соблазнительно, — она забирает чемодан. — Я напишу тебе, когда приземлюсь.

Трудно вспомнить, когда я в последний раз боялся Эллисон в рабочем настроении. Сейчас это так чертовски сексуально. Каблуки, изогнутая бровь, общий вид, говорящий: «Я здесь, чтобы кое-что потребовать от тебя, а теперь отдай это».

Она может получить от меня все, что захочет. Я весь ее.

Эллисон открывает дверь, затем поворачивается и приподнимается на цыпочки, чтобы поцеловать меня в последний раз.

— Веди себя хорошо, — говорит она.

— Я всегда хороший. Да я великолепен.