— Мои придурки-друзья подарили мне ее. На ней табличка с моим именем и все такое. Они подумали, что это забавно — сделать меня игроком скамейки запасных на вечность. Я плюю на нее всякий раз, когда прохожу мимо.

Возможно, для большинства людей мысль о том, чтобы подарить скамейку запасных в их честь, была бы хорошей идеей, но для меня — для человека, чья карьера — это вся их жизнь, — мысль о том, чтобы сидеть на скамейке запасных вместо того, чтобы играть в поле, вызывает у меня тошноту.

— Я никогда на ней не сидел, — говорит Бифф. — И до недавнего времени я ненавидел ее каждой клеточкой своего тела. Однажды ночью я даже выполз из комнаты и попытался перевернуть ее, но она надежно закреплена.

— Они были настроены серьезно.

— Наверное, просто беспокоились, что я подам на них в суд. Но теперь я не испытываю ненависти.

Я прищуриваюсь, скамейка все еще там.

— Почему нет? Вы отодрали табличку?

— Нет. Я просто смирился с этим.

— Как? — Я не могу представить, что смогу смириться с тем, что проведу остаток своей карьеры на скамейке запасных. Надеваю форму, завязываю шнурки, беру перчатку... и сажусь?

— В конце концов, я понял, что не всем везет даже сидеть на скамейке запасных, не говоря уже о том, чтобы выходить на поле. И по мере того, как становился старше и играл меньше, я понимал все больше. С этой скамейки я увидел перспективу целиком. Она позволила мне увидеть картину в целом. И когда я вытащил голову из задницы, я увидел, что на этой картине было нечто большее, чем бейсбольный мяч. Моя жена. Внучка. Роман с Мэрилин Монро.

— Вы шутите.

Он подмигивает.

— Когда ты играешь, твоя задача — смотреть на поле. А если ты на скамейке запасных, можно оглядеться по сторонам. Игра всегда заканчивается. Но это не значит, что все закончилось.

Бифф Уайт залез в самые глубины моей души, нашел все мои страхи и разложил их по полочкам, чтобы я мог проанализировать, как ребенок, решающий головоломку. Я не представлял, кто я без бейсбола. Мне и в голову не приходило посмотреть.

Эллисон выбирает этот момент, чтобы вернуться, и замечает нас у окна.

— Пожалуйста, только не говори мне, что ты помогаешь ему организовать еще один побег, — говорит она.

— Кто? Я? — Бифф трогает свое сердце.

Она качает головой.

— О чем вы, ребята, говорили?

— О наших тюремных делах, — отвечает Бифф, возвращаясь к своей кровати и забираясь в нее. — Это был 1954 год...

Эллисон поднимает руку.

— Ладно, ладно. Не рассказывай мне. — Она наклоняется, чтобы поцеловать его в щеку и погладить по руке, и на долю секунды старик смягчается, позволяя ей позаботиться о нем. — Скоро увидимся, — говорит она. — Постарайся вести себя прилично.

Она направляется к двери, а я колеблюсь, прежде чем достать телефон.

— Есть шанс, что я смогу сделать фото? — шепчу я.

— Коннор! — цикает Эллисон.

Бифф сияет и показывает средний палец, изображая позу.

— Конечно.

Я делаю снимок и пожимаю ему руку, а затем следую за Эллисон к двери.

— Я говорила тебе, не поощрять его, — говорит она. — Сейчас он накачается сахаром и начнет флиртовать с персоналом. Опять.

Я смеюсь.

— Он потрясающий. Теперь я все понял.

Она идет впереди, помахав на прощание дежурной медсестре.

— Что понял?

— Почему ты не можешь расстаться с этим домом. Почему держишь нож для колки льда рядом со своими вилками и ложками.

— Потому что обновление электропроводки обойдется дорого?

— Потому что ты его любишь. — Странно произносить это слово вслух. Говорить это ей. До ноября было бы невозможно представить, что Эллисон кого-то любит. Теперь это не так. Возможно, это и есть перспектива целиком.

— Я тебе кое-что покажу, — говорит она, когда мы выходим на улицу. Вместо того чтобы направиться к парковке, она идет по небольшой тропинке вокруг здания. Деревянная арка ведет в аккуратный сад и к пешеходной дорожке, обсаженной кустами и цветами. Недалеко от нас стоит устрашающая скамейка. — Та-да, — говорит она, когда мы подходим.

— Она отвратительна.

Она смеется.

— Он рассказал тебе о ней?

—Да, рассказал. Ему она не нравится.

Эллисон садится.

— Да. Говорят, что, когда его игровое время сократили, он был настолько упрям, что стоял на протяжении всей игры, просто чтобы не сидеть на скамейке запасных.

— Он хотел играть.

— До сих пор хочет, — говорит она. — Все еще такой же, как тогда.

Я колеблюсь, прежде чем сесть рядом с ней.

— Это ведь не очередная ужасная метафора?

— Нет. — Эллисон указывает на окно в дальнем углу здания. — Это просто хорошее место, чтобы наблюдать за его комнатой на случай, если он попытается сбежать.

Мы на минуту замолкаем.

— Прости меня, Коннор, — говорит она. — За все, что произошло. Я знаю, что это было неправильно, и мне правда очень, очень жаль. Я не могу выразить словами…

— Я знаю, — говорю я. — И понимаю. Ты была в трудном положении. Все стало... сложнее.

Она выдавливает из себя смешок.