Пока я говорил, выражение лица Кимболла менялось от раздражения к замешательству, от понимания к жалости. Я сглатываю комок в горле. Когда попал в тюрьму, я знал, что потерял доверие и уважение многих людей, и знал, что это будет тяжелая битва, чтобы проявить себя. Это унизительно — сидеть здесь и просить работу. Это то, чего я в буквальном смысле никогда раньше не делал, и надежда, которую я так неохотно допускал в течение последних месяцев, бурлит прямо под поверхностью, отчаянно требуя выхода.

— Я думаю, это недоразумение, — говорит Кимболл.

Я моргаю.

— Прошу прощения?

— Эллисон работала с тобой, потому что сама вызвалась, — объясняет он, беря ручку со стола и вертя ее в руке. — Я хотел уволить ее из-за неудовлетворительной работы в последние пару лет, и, чтобы проявить себя, она добровольно взялась за невыполнимую задачу: восстановить твой имидж.

Его лицо начинает расплываться, проплывая перед большим стеклянным окном, над полем, над моими надеждами и мечтами. Всего в десяти этажах отсюда, но внезапно за миллион миль от меня.

Кимболл пытается изобразить сочувствие, но выглядит так, будто у него запор.

— Я не просил Эллисон исправлять твою репутацию, чтобы мы могли нанять тебя обратно, Коннор. Я проводил опрос — болельщики не готовы платить за то, чтобы снова увидеть тебя в игре. Ты просто не стоишь моих вложений. Работа, которую вы делали, была направлена на благо Эллисон, чтобы она могла сохранить свою работу. Которая, должен признать, не была особенно успешной.

Я не могу сказать, что причиняет мне большую боль: внезапные спазмы в животе или ноющая боль в груди, там, где должно быть сердце. Я знаю Эллисон всю жизнь; знаю, насколько она предана своей работе, насколько хладнокровна, насколько сосредоточена. Я никогда не слышал, чтобы она откровенно лгала игроку, чтобы продвинуться по карьерной лестнице; и уж точно никогда не слышал, чтобы она спала с кем-то, чтобы получить то, что хочет. Обычно она прибегает к угрозам и еще к большему количеству угроз. Но то, что говорит Кимболл, начинает иметь смысл. Как Броуди заинтересовал другие команды, но не «Пересмешников»; как я до сих пор не получил предложения, а ведь уже конец года. Для меня здесь никогда не будет места. Но если Эллисон правильно разыграет свои карты, то оно может найтись для нее.

— Вчера, — говорю я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — На бейсбольном поле эти ребята хотели, чтобы я…

Кимболл вздыхает.

— Эти ребята не в Чарльстоне, и они не могут купить билеты. Нравится тебе это или нет, но эта команда — это бизнес, а я бизнесмен, а не игрок. Я унаследовал компанию, которая на протяжении всего своего существования то поднималась, то опускалась; «Пересмешников» заносит то влево, то вправо, то снова влево. Продажи сезонных абонементов упали на четырнадцать процентов. Мне нужно думать о продаже билетов, и предлагать контракт тридцатичетырехлетнему-бывшему-заключенному-который-не-играл-два-года, просто не имеет смысла.

Эллисон, возможно, и лгала о многих вещах, но кое-что в ее словах было правдой. Повышение моего авторитета повышает авторитет команды, а реклама продает билеты, даже если это просто для того, чтобы на один вечер увидеть тридцатичетырехлетнего бывшего заключенного.

— Я уже два дня слежу за новостями, — говорю я, молясь, чтобы это не прозвучало так отчаянно, как я себя чувствую. — Как только появился на публике, я стал главным героем спортивных новостей. Ты можешь платить за такую рекламу, или я могу предоставить ее бесплатно. Мой контракт с командой низшей лиги и приглашение на сборы позволят «Пересмешникам» прославиться. Все, кто имеет отношение к бейсболу, будут следить за новостями. Это бесплатный маркетинг. Это хороший бизнес.

Впервые за сегодняшний день Кимболл кажется слегка заинтересованным, хотя и пытается это скрыть, вертя ручку в руках и задумчиво хмурясь. Мое сердце колотится в груди так громко, что он должно быть слышит.

Он поднимает взгляд, с отвращением поджимает губы.

— Отлично. Контракт в низшей лиге с приглашением весной на сборы твой, — затем говорит Кимболл.

Я изо всех сжимаю челюсть, чтобы она не отвисла. Я мечтал об этом моменте два года. Не совсем в такой интерпретации, но...

— При условии, что ты будешь поддерживать высокий общественный статус и хорошую репутацию, — продолжает он.

— Конечно. Я...

— И заплачу я тебе ровно один доллар.

Мир перестает вращаться. Щелчок его ручки, стук моего сердца — все замирает.

Один доллар.

Дело, конечно, не в деньгах. У меня есть деньги. Дело в его подтексте. Это оскорбление. Чертовски неприятное чувство — осознавать, что ты не властен над тем, что вот-вот с тобой произойдет, и все, что ты можешь сделать — это принять это и чувство стыда, которое приходит вместе с этим.

— Конечно, — продолжает Кимболл. — Если у тебя все получится, и мы пригласим тебя играть в «Single A», ты будешь получать тысячу сто долларов в месяц — самый минимум для лиги.

Он говорит так, словно это благо, — как бальзам на рану, которую он продолжает бередить все глубже, — но мы оба знаем, что это значит. Повалить человека на землю, а затем бить его ногой в лицо, пока у него связаны руки. Это нечестный бой, когда у одного человека вся власть в руках.