Я снимаю наушники. Если раньше мои ладони были влажными, то теперь они промокли насквозь. Я чувствую, как пот выступает у меня на затылке, чувствую дрожь в ногах, вызванную выбросом адреналина. Это должен был быть мой момент. У меня была возможность показать фанатам, что я вернулся и готов играть. Но я не смог играть в игру Лэндона так же, как не могу играть в игру Эллисон. Есть только одна игра, в которой я хорош, и пришло время вернуться к ней.

***

Я выхожу через заднюю дверь, натягиваю шапку, чтобы прикрыть волосы, и спешу по переулку на боковую улицу, чтобы поймать такси. Мой телефон уже прозвонил полдюжины раз, на дисплее высвечивается имя Эллисон. Я отправляю звонки на голосовую почту и выключаю его. Она — последний человек, с которым я хотел бы сейчас разговаривать. Я верю, что у нее добрые намерения; они всегда были такими. Но у нее своя цель, которую нужно достичь, и то, как она этого добивается, не всегда хорошо сказывается на переживаниях другого человека. По ее мнению, средство оправдывает цель, но это интервью нашей цели стоило. Это касается и вчерашнего ужина с рукой Пэм на моем бедре.

Я прошу водителя подвезти меня к ближайшей клетке для игры в бейсбол, и мы быстро добираемся до арены с игровыми залами в одном конце и спортивными сооружениями в другом. Я расплачиваюсь и выскакиваю из машины, подбегаю к зданию и направляюсь внутрь. Еще до того, как переступить порог, я знаю, что меня узнают, но в данный момент мне все равно. Если люди собираются наблюдать за мной, то пусть наблюдают за чем-то стоящим, а не за передвижением мебели, стоянием в вестибюле или ужином с актрисой.

Парень за стойкой таращится на меня, когда я подхожу. С трудом набирает номер, чтобы я оплатил час в отельной кабинке, и, заикаясь, просит дать ему автограф, когда я провожу пальцем по квитанции. Я нацарапываю свое имя, стараясь не рассмеяться, когда он бормочет себе под нос «Срань господня».

Для тех, кто не берет с собой свои биты, есть подставка с ними на выбор, и я делаю несколько тренировочных взмахов, чтобы выбрать ту, которая мне удобна, а затем направляюсь в отведенную мне клетку. Знакомые запахи цемента, кожи и пота наполняют мой нос, и находиться здесь — все равно, что посидеть с бокалом холодного пива в конце тяжелого дня — то, что надо. Я уже шесть недель как вышел из тюрьмы, но до сих пор не надел перчатку и не взял в руки биту; я даже не распаковал свои спортивные вещи, в глубине души опасаясь, что больше не смогу этого делать. Я могу бегать, поднимать тяжести и приседать, пока не потеряю сознание, но если я не смогу бросать мяч или махать битой, мне ничего не останется.

Я поднимаю биту. Это не та марка, которой я обычно пользуюсь, клейкая лента мне не нравится, и на дереве не выгравировано мое имя, но она все равно ложится мне в ладонь, как будто ей и положено быть там. Как будто пришло время.

Я делаю несколько растяжек для разминки, затем встаю лицом к питчинговой машине, расставляю ноги и жду первого броска. Мяч подается раньше, чем я готов, и проплывает мимо, глухо ударяясь об обитую войлоком дверь клетки позади меня. Другие стены клетки сделаны из сетки, высотой около двенадцати футов и глубиной около семидесяти футов. Я делаю глубокий вдох и напоминаю себе, что уже делал это раньше. Тысячу раз. Миллион раз. Это дом. Это как вернуться после долгих каникул, ощущаешь что-то знакомое и новое одновременно.

Я делаю шаг назад, вскидываю биту на плечо и готовлюсь к следующему броску. Мяч ударяется о биту с приятным хрустом и летит прямо по всей длине клетки, описывая прямую линию. То же самое я делаю со следующим броском, и следующим. Пропуская пару подач, я действительно возвращаюсь к нормальной жизни. Какой-то отдаленной частью моего мозга я слышу хихиканье и ропот за спиной, но не обращаю на них внимания. Пятьдесят тысяч фанатов приветствовали мое имя, и столько же освистывали. Это все подпитывает меня.

Я бью до тех пор, пока мои плечи не начинают гореть, а спина и бедра не начинают ныть. Мои руки покрываются волдырями, футболка прилипла к груди от пота, волосы намокли. Я думаю о Лэндоне и Кимболле, Броуди и Эллисон, обо всех людях, которые говорят мне, что делать, держат мою судьбу в своих руках, размахивают ею, как морковкой. Я бью по мячам с такой силой, что чувствую вибрацию в ногах. Чувствую себя потрясающе. Я хочу бросить биту и взять перчатку, пробежаться трусцой по полю и гонять мячи до тех пор, пока не смогу больше стоять. Я хочу такой жизни больше всего на свете, и когда мой час подходит к концу, вой питчинговой машины затихает, а мои ноги дрожат, я знаю, что это правильно.

Я больше не могу игнорировать шепот за спиной, поэтому вытираю лицо подолом футболки, затем снимаю шлем и поворачиваюсь. И вижу море лиц, в основном малышей пяти, шести, десяти лет от роду, и нескольких ребят постарше. Они смотрят на меня с благоговением, как будто до этого момента не были по-настоящему уверены, что это я. Теперь у них отвисают рты и раздаются удивленные смешки, а в руках материализовалось несколько телефонов, которые начали снимать.