— Что? В тюрьме?

Он смеется. Смеется так сильно, что вынужден остановиться и смеяться, пока не вытрет глаза.

— Нет, — говорит он, и слеза повисает у него на реснице. — Не в тюрьме. В детском саду. Господи. Звезды, которые я делаю сейчас, намного красивее.

Я иду за ним к дому.

— Это шутка, да? Насчет того, что ты все еще делаешь звездочки?

Он ставит елку на крыльцо и ждет, пока я достану ключи из сумки.

— Да, Эллисон. Это шутка.

— А звезда? — уточняю я. — Звезда тоже шутка?

Он в замешательстве поднимает голову.

— С чего бы это?

— Ни с чего.

Я избегаю его взгляда и вставляю ключ в замочную скважину, нажимаю на петлю и открываю дверь бедром, придерживая ее, пока Коннор проходит внутрь. Дом сразу же наполняется запахами сосны, этой дурацкой звезды и человека, который ее создал, и от этого у меня сжимается грудь. Говорю себе прекратить, что я не сентиментальна, что у меня есть дело, которое нужно закончить. И если я хорошо со всем справлюсь, то этой весной у нас у обоих будет работа. Но когда я оборачиваюсь, Коннор стоит прямо передо мной, его энергия сварливого бывшего заключенного-бейсболиста сводит на нет мои благие намерения, и заставляет меня забыть, почему я вообще считала свой план хорошей идеей.

— Иди сюда, — говорит он, подходя ко мне, в два шага преодолевая расстояние в несколько метров между нами и скользя рукой по моему затылку.

Я знаю, что нужно что-то сказать, что-то о том, что мы так больше не можем, что это отвлекает, что это плохо для его будущего, но не могу произнести ни слова, а потом он целует меня, и игра окончена. Через несколько секунд мы снимаем одежду и на ощупь поднимаемся по лестнице в мою комнату, мои губы и руки изо всех сил стараются запомнить каждый дюйм кожи Коннора. После секса на кухонном столе он проводил каждую ночь — а иногда утро и день — в моей постели, и прошлой ночью я впервые за долгое время уставилась на пустую сторону матраса и тосковала.

Я не понимаю, почему он так хорош в этом. У меня было много парней, хороших и плохих, и оргазмов тоже. Но у Коннора есть какое-то шестое чувство, подсказывающее ему, куда именно поместить свои пальцы и язык, чтобы нажать на все кнопки, о существовании которых я и не подозревала, возбуждая мое тело гораздо лучше, чем любая секс-игрушка. Мы спотыкаемся, и Коннор подхватывает меня прежде, чем я ударяюсь о землю. Я обхватываю его, и мы следуем дальше, его бедра между моими, мои ноги слишком счастливы раздвинуться для него. Каким-то образом мы оказываемся совершенно обнаженными, и на нем надет презерватив, и затем он проникает внутрь, закидывая мое колено себе на бедро, открывая меня еще больше. Коннор скользит внутрь, как будто ему здесь самое место, и он это знает, и я это знаю, мое тело отвлекает мозг, пытаясь вставить хоть слово. Когда Коннор проникает так глубоко, как только может, он остается там, не двигаясь, приподнимаясь надо мной на локтях. Его волосы закрывают лицо, щекочут мне скулы, заключая нас в кокон близости, такой глубокой, что это пугает. Он как будто ждет, когда я встречусь с ним взглядом, потому что только когда я это делаю, Коннор опускает голову на последние миллиметры и касается моих губ своими, мягкими и сладкими. Слишком мягкими. Слишком сладкими.

Я пытаюсь углубить поцелуй, но когда хватаю его за голову, чтобы притянуть к себе, он хватает меня за запястье и прижимает его к полу, затем проделывает то же самое с другой рукой, посмеиваясь, когда я остаюсь беспомощной, распластанной и пришпиленной к нему, как трофейная бабочка. Я извиваюсь под его нежным натиском, его губы шепчут что-то мне в виски, в подбородок, в уголок рта. Я всхлипываю и двигаю бедрами, пытаясь заставить его продолжать, но он словно читает мои мысли, когда останавливается окончательно, Коннор знает мой план и теперь пытается его изменить.

— Коннор, — стону я, когда уже готова взорваться.

— М-м-м-м?

— Пожалуйста. — Это не то, что мне часто приходится говорить. На работе мои слова — это приказы, а не просьбы. Но это мольба.

Он поворачивается так, что одна из его больших рук обхватывает оба моих запястья над головой, а другой скользит вниз по моему телу, касаясь сосков, живота, того места, где мы соединяемся. Кончики его пальцев танцуют по чувствительной коже, находят клитор и затем удаляются. Он наслаждается этой пыткой. На самом деле, если судить по его редкой улыбке, ему это очень нравится.

— Еще раз прости за вчерашнее, — шепчет Коннор мне в губы.

— Не похоже, что ты сожалеешь.

Его грудь прижимается к моей, когда он смеется.

— Очень сожалею.

— Я не хотела тебя пилить, — говорю я. — Просто хочу помочь.

— Знаю.

— И я действительно хочу, чтобы ты продолжил двигаться, Коннор. Поторопись. Я умираю.