Мои большие пальцы не в состоянии напечатать что-либо из этого до того, как она заснет, поэтому я колеблюсь, а затем нажимаю кнопку вызова.

Она отвечает после первого гудка.

— Коннор?

— Хорхе сам делает свои одеколоны, — говорю я.

— Что?

— В него входит масло жожоба, сандаловое дерево и черная смородина. Но Бланш думает, что он просто сварил сосновые шишки.

Наступает долгая, удивленная пауза, затем Эллисон разражается смехом.

— Ты из-за этого еще не спишь? — спрашивает она. — Думаешь об одеколоне Хорхе?

Я все еще не сплю, потому что провел с ней последние три ночи, а десять предыдущих ночей она спала в соседней комнате, теперь же она в двадцати километрах отсюда, и это слишком далеко.

— Не-а, — говорю я наконец. — В этом доме слишком тихо.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — говорит она. — У меня тоже.

Это похоже на приглашение — единственное, что я могу от нее услышать, — но предложение проехаться через весь город, чтобы просто еще раз увидеть ее, покажется будто я слишком в этом нуждаюсь.

— Какие планы на выходные? — вместо этого спрашиваю я.

Повисает пауза, и, возможно, мне просто почудилось разочарование в ее голосе, когда она ответила.

— Нужно украсить дом, — отвечает она. — Не знаю, заметил ли ты, но мой дом последний на улице без включенных фонарей.

— Будет елка? — спросил я.

— Да. Мы собираемся поехать за ней завтра. Дедушка всегда помогает в этом деле. Я имею в виду, что в основном он просто говорит мне, что делать, и притворяется, что не дремлет, но традиции важны.

На первый взгляд, Эллисон не похожа на человека, для которого важны традиции. Она слишком деловитая, слишком современная, слишком энергичная. За все время, что знаю ее, я ни разу не думал о ней как о чувствительной. Но как она держится за этот старый дом со всеми его недостатками, любит его, несмотря ни на что, — это по-настоящему. Именно так я отношусь к бейсболу; я не могу с ним расстаться.

— Это здорово, — говорю я. — Наверное, и мне следует чем-то заняться.

— Чем ты раньше занимался?

— Ну… — мы с Таем устраивали вечеринки в Майами. Там были шапки Санта-Клауса, красные и зеленые напитки, женщины в бикини и множество других вещей, в которых я не собираюсь признаваться.

Эллисон смеется.

— Забудь об этом, — говорит она.

— Что? — протестую я. — Мы просто ходили в церковь и обменивались рождественскими апельсинами с соседями.

Снова смех, и на этот раз он что-то делает с моей грудью, этот звук доставляет мне почти такое же удовольствие, как ее стоны, которые я изо всех сил вытаскивал из нее всю неделю.

— Какая прекрасная история.

— Я собираюсь, э-э, сходить в боулинг с Бланшем и несколькими ребятами на следующих выходных, — говорю я, надеясь сменить тему. Эллисон усердно работала, чтобы я стал «частью общества», так что эта новость должна ее обрадовать. Покажу ей, что я пытаюсь пойти ей навстречу.

— Это здорово. Его благотворительный вечер всегда проходит весело.

— Да. Я помню.

Она колеблется.

— Как думаешь, когда ты будешь готов вернуться? Имею в виду бейсбол.

Я вздыхаю.

— Не знаю.

— Как насчет того, чтобы дать интервью?

Я провожу рукой по лицу, внезапно почувствовав усталость.

— Я не знаю, Эллисон.

— У нас не так много времени, — быстро говорит она, словно понимает, что теряет мое внимание. — Меня уже спрашивают о тебе. Люди знают, что ты вышел, и хотят знать о твоем желании вернуться. Тебе нужен контракт с низшей лигой, прежде чем тебя пригласят на сборы.

— Я знаю, как устроена игра, — огрызаюсь я. — Мне не нужно напоминать.

Она замолкает на секунду, и я почти вижу, как она возвращается к себе рабочей, холодной и сдержанной.

— Ладно, — говорит она, прежде чем я успеваю что-либо сказать. — Уже поздно. Я уверена, у тебя есть планы на завтра, так что я тебя отпускаю.

— Эл…

Но она вешает трубку прежде, чем я успеваю закончить. Я смотрю на экран, пока он не становится черным.

***

На следующее утро кто-то стучит в мою дверь ровно в десять. Я на кухне, осматриваю пустые шкафы и ищу в телефоне ближайший продуктовый магазин. Я поворачиваюсь, наполовину настороженный, наполовину полный надежды. Единственный человек, которого я хотел бы сейчас видеть, — Эллисон, которая не ответила на мое сообщение с извинениями. И единственный человек, которого я не хотел бы сейчас видеть, — все остальные.

Я направляюсь в гостиную, где задернуты шторы, загораживающие дорогу, и не вижу, кто припарковался. Раздается еще один стук, на этот раз настойчивый, и я понимаю, что это не Эллисон. Миллион бабочек порхает у меня в животе, страх перед полицией, адвокатами и вилами кружат меня в безумном вихре.

— Коннор! — зовет мужской голос. — Это я! Открой!