Когда три дня спустя я встречаю Бланша в хранилище, становится ясно, что он поговорил с Таем, и тот сказал ему, что мои социальные навыки на уровне гризли, которого рано разбудили после зимней спячки. Другими словами, я стал самим собой. Поэтому он особенно озадачен, когда я сегодня не раздражительный и не ворчливый, а, скажем так, не такой раздражительный и не такой ворчливый. Это потому, что он не знает, что последние три дня я занимался сексом с Эллисон на всех доступных поверхностях в каждом доме, который мы посетили. Роскошный дом Тая был осквернен. Я больше никогда не смогу смотреть на его лестницу. Или на ковер перед камином. И уж точно не на скамью для силовых тренировок.

Я не могу скрыть улыбку, вспоминая об этом, пока мы с Бланшем стоим у открытой двери моего хранилища, которое такое же полное, как и было изначально, несмотря на то, что мы с Эллисон вывезли оттуда почти все. Бланш был одним из тех, кто помогал перевозить мои вещи, когда я уходил, поэтому он знал на что шел, когда согласился приехать сегодня, но это не помешало ему съежиться.

— Перестань улыбаться, — говорит он. — Это странно.

— Вовсе нет, — возражаю я. — Это мужская гримаса.

— Кто-то сказал «мужская»? — раздается голос у нас за спиной. — Потому что здесь мужчина!

Теперь я действительно гримасничаю, бросая свирепый взгляд на Бланша. Свое прозвище он получил из-за копны светло-русых волос и бровей в тон, которые помогают ему выглядеть моложе и невиннее, чем он есть на самом деле. Теперь он смотрит на нас широко раскрытыми глазами, как будто не он сказал Хорхе Ибаньесу, где нас найти.

Я поворачиваюсь, когда входит Ибаньес, одетый в неоново-розовую футболку в обтяжку и белые джинсы, и сияет, когда видит меня.

— Бра-ат! — говорит он, заключая меня в объятия, которые больше похожи на сдерживающую хватку, и хлопает по спине. — Рад тебя видеть!

Когда я играл за «Пересмешников», Ибаньес был новичком, который метался между нашей командой низшей лиги и профессионалами. После моего ухода у него появилось больше игрового времени, что создало угрозу для позиции Тая на позиции шорт-стопа, и теперь, по словам Тая, он является полулегендарным игроком и постоянной занозой в заднице. У этого парня золотое сердце и соответствующие качества, но ему еще многому предстоит научиться. Например, сколько одеколона — перебор, а сколько — незаконно.

— Хорхе! — ругается Бланш, отступая назад и размахивая рукой перед его лицом. — Я думал, ты решил поменьше использовать одеколон!

— Сейчас межсезонье, чувак. Мне можно не слушать вас. К тому же, это особая смесь. Я сам ее сделал.

— С чем? Мочой, уксусом и сосновыми шишками?

Ибаньес обиженно фыркает.

— Нет.

Я стараюсь не рассмеяться.

— Извини, — говорит мне Бланш. — Я помню, сколько здесь всего было, и подумал, что нам не помешала бы дополнительная пара рук. Больше буквально никого не было.

Я не могу отослать Ибаньеса, не сейчас, когда он так рад, что его пригласили, и, честно говоря, мне нужна любая помощь, которую я могу получить.

— Спасибо, что пришел, — говорю я, отходя на безопасное расстояние. — Я ценю это.

Он оживляется.

— В любое время!

Это будет в последний раз, если вы спросите мой бедный нос. И мы приступаем к работе, загружаем арендованный грузовик и отвозим вещи ко мне на новое место. Мне неловко приезжать в маленький желтый домик, когда я знаю, что у Бланша роскошный особняк с девятью спальнями, а Ибаньес поговаривает об установке золотого унитаза в своей главной ванной.

В моей квартире с двумя кроватями и двумя ванными нечем похвастаться, не то чтобы я хотел. До моего ареста я был не из тех, кто хвастается, и, хотя мое жилье изменилось, в этом плане все осталось прежним. Дом прекрасный, но в то же время он вызывает чувство смирения. План Эллисон, согласно которому я должен вернуться сюда и вести себя как часть общества, на бумаге кажется достаточно разумным, но он также требует, чтобы я не скрывал своих чувств. Это все равно что сказать: «Пожалуйста, примите меня, я действительно этого хочу». Быть уязвимым — это не то, в чем я действительно хорош. Ладно, я совсем плох в этом. Сказать Эллисон, что наш секс на кухне был лучшим в моей жизни, было чистой правдой, но мне потребовалось пробежать двадцать километров и съесть три куска пиццы, чтобы набраться смелости произнести эту фразу.

Тем не менее, мои товарищи по команде отпускают только вежливые замечания о доме, пока мы с Бланшем вносим комод, а Ибаньес удерживает на плече приставной столик. Мы переносим вещи в мою спальню, которая казалась небольшой, пока была пустой, а теперь, с тремя взрослыми мужчинами и двумя предметами мебели, кажется просто смехотворно маленькой.

— Здесь мило, — любезно говорит Бланш, не упоминая о своих восьми таких же, только в два раза больше и с примыкающими ванными комнатами.

— Спасибо, — я провожу рукой по шее. — Эллисон нашла его. Она помогала мне… адаптироваться.

Ибаньес оглядывается по сторонам, вглядываясь в углы комнаты, как будто она может прятаться в тени.

— Боже мой, — выдыхает он в ужасе. — Эллисон здесь? Почему ты не сказал? Когда я видел ее в последний раз, девушка сказала, что лучше бы это был последний раз, когда она чувствует мой одеколон!

— Сейчас ее здесь нет, — заверяю я его, стараясь не рассмеяться. — Ты в безопасности.