Некоторые из наших старших пацанов уже вступили в пору полового созревания, обнаружив на теле рост волос. Было много однополых противостояний. Один пацан любил дрочить прямо посреди комнаты, где все его видели. Однажды была попытка содомии. У нас постоянно случались жестокие стычки и кого-то из ребят заставали с ножом, который был запрещен. Наказанием служил моментальный удар по голове. Мистер Луинсон, начальник пацанов, не терпел никакого паскудства. На ночь приходил его помощник, мужик постарше по имени Клэнси, дряхлый, высохший беззубый алкаш, для которого эта работа была перевоспитанием. Клэнси ложился спать после нас.

Когда бы я не встречал Сьюзен, она вечно куда-то спешила, была на бегу, поскольку это было в те моменты, когда расписания уроков мальчишек и девочонок пересекались между собой. И каждый раз она цеплялась ко мне. Как то раз я вдруг осознал, что у неё день рождения, и рассказал об этом мистеру Луинсону, который написал записку начальнице девочек. За ужином перед ней поставили кекс с одной свечкой и девочки за её столом спели «С днём рожденья тебя». Но в тот день подарка у неё не было. Два дня спустя из тюрьмы пришла открытка, подписанная обоими родителями. Почерком мамы там было написано «С днём рождения, наша благословенная малышка! В следующий раз мы наверстаем упущенное. С любовью, твои мама и папа.» Сьюзен исполнилось пять лет. Поскольку она была ещё совсем маленькая, то можно было бы ожидать, что она станет для всех окружающих объектом любви, чем-то вроде семейного любимчика. Однако сама она разрушила эти ожидания. Она выглядела не привлекательной, а напуганной. Её волосы были чёрными от грязи, а голубые глаза запали глубоко в глазницы. Она была похожа на беженку. Однажды она укусила за руку свою начальницу и получила от неё пощёчину. В ответ она пнула начальницу ногой. Она была проблемой для своего окружения. И каждый раз, когда мы встречались в Приюте, она цеплялась за меня.

Однажды мистер Луинсон сказал мне спуститься вниз, в кабинет психолога. Психологом был мистер Гульельми. Он был моложе мистера Луинсона. Он работал в приюте неполный рабочий день. Он носил пиджак и галстук, а мистер Луинсон – только рубашку. На нём были блестящие коричневые ботинки на толстой подошве. Он разговаривал с каждым ребёнком раз в месяц по десять-пятнадцать минут.

– Проходи, Дэн, садись.

Психолог закурил сигарету и откинулся на спинку скрипящего деревянного вращающегося кресла. – Дэн, – сказал он, – мне нужна твоя помощь.

Дэниел пристально посмотрел на него.

– Я не знаю, что делать с твоей младшей сестрой. Мы пытаемся сделать все, чтобы она чувствовала себя как дома. Мы пытаемся подружиться с ней. Но она доставляет нам немало хлопот. Позвольте спросить: она устраивала истерики, когда вы ещё жили дома?

Дэниел помотал головой.

– Она плохо ест. Не даёт спать другим детям. Если кто-то ей что-то говорит или даже смотрит на неё не так, она начинает визжать. Она ни с кем не уживается.

Дэниел улыбнулся. Он не мог сдержаться.

Мистер Гульельми сказал: – Я спрашиваю тебя, что, по-твоему, нам следует делать.

– Просто она думает, что здесь тюрьма, – сказал Дэниел.

Психолог что-то записал. Затем наклонился вперёд. – Но это же глупо, – тихо сказал он. – На окнах нет решёток. На дверях нет замков. Она может выходить на площадку во время игр.

– Вы не разрешаете ей спать вместе со мной, – сказал Дэниел.

Психолог что-то записал. Затем он спросил: – И поэтому она думает, что она в тюрьме?

– В тюрьме людей держат порознь. Потом их казнят. – Дэниел снова не сдержал улыбки.

– Но погоди-ка. В тюрьме же так не происходит. Если человек совершает что-то плохое, его судят. Если его признают виновным, он отправляется в тюрьму на определённый срок, а потом выпускают. Их не казнят. Очень немногие совершают что-то настолько серьёзное, чтобы заслужить это.

– Просто наши родители в тюрьме, а их до сих пор не судят.

– Ну, это лишь формальность. Они ждут суда.

– Почему они не могут подождать дома с нами?

– Не знаю, Дэн, я не адвокат. Может быть, правительство опасается, что они попытаются сбежать.

– Значит, если бы оно не собиралось казнить их, то не боялось бы этого.

Психолог покачал головой. Он потушил сигарету. – Вы обсуждали это со Сьюзен?

– Нет, она стала бы плакать.

– Ты тоже хотел бы поспать вместе с ней?

– Нет, она писается во сне.

Психолог что-то записал. Он сказал: – Ну и что же нам делать? А что, если мы дадим вам больше времени проводить с ней днём. Это поможет?

Дэниел пожал плечами.

– Видишь ли, у нас здесь есть правила. У нас тут определённый распорядок поведения. Мальчики в одном отделении, а девочки в другом. Таковы правила.

– То есть как в тюрьме, – уточнил Дэниел с улыбкой.

– Дэниел, это детский приют Восточного Бронкса. Это не тюрьма! Эй, глянь-ка на меня, когда я с тобой говорю: я говорил тебе, что ты должен жить здесь?

– Нет.

– Нет. Я говорил Сьюзен, что она должна жить здесь?

– Нет.

– Нет! Тогда какая же это тюрьма? Твои родители попросили город, разрешить вам пожить здесь. Они попросили своего адвоката внести ваши имена в заявление. Ты что, хочешь сказать, что твои собственные родители отправили вас в тюрьму?

Дэниел пожал плечами. – Не знаю.

– Как это «Не знаю»! Разве мать с отцом могут отправить своих детей в тюрьму?

– Не знаю.

– «Не знаю»? Нет, они не могут. Ты же знаешь, что не могут.