Сегодня, выходя впервые за две недели из квартиры, я заметил, насколько сильно она поникла. У неё есть некий жест, совершаемый ею с её длинными светлыми волосами: она заправляет себе за ухо упавшие ей на щёку непокорные пряди. Сегодняшним утром, при кормлении малыша, она выпоняла этот свой жест настолько медленно, что мне показалось, что для его завершения ей нужно было собраться. В довершение всего, с того ракурса, где я стоял, её голова находилась прямо под плакатом с Айзексонами, наклеенным на кухонную стену. Впрочем, раз уж она вернулась, то я прекратил работать над ней и мы зажили дружно.

В течение нашего последнего примирения я сделал нечто, что, мне кажется, не подействовало. Жаль, что мне неведомы принципы действия образования – эти тайные механизмы, таящиеся в глубине образовательного процесса, которые никак не привязаны к нашему исчислению времени. Эти мизерные таинственные химические тумблеры, витающие во тьме. Эти тончайшие потоки, проходящие по электрическим проводочкам мышечных тканей. Эти шелковые цепочки молекул, предназначенные ни для чего, кроме самопознания.

Случилось же то, что мы отправились в постель, как это водится у помирившихся пар. У Филлис только что миновали месячные, а это у неё был период максимальной похотливости, а посему она полезла на меня сама. Только не под этот её лепет, который я приписал её самоозабоченности или интровертности, в которых я, похоже, был лишним. Пусть даже среди этого бреда проскальзывало и моё имя. Её ногти безотчетно впивались мне в спину. Она выгибалась всё круче и круче, выполняя всё более короткие и частые махи. Я же сохранял свой ритм, который был вызывающе медлен. Её сердце колотило по мне, её потные груди лупили по моей груди, её выдохи преследовали мои уши, а тут вдруг она поджала губы и аж присвистнула словно бы от боли или изумления. Всё это повлияло на меня и я стал терять терпение. Она дрожала, ловя один кайф за другим. Каждый следующий был сильнее предыдущего. Она кусала мой рот в ожидании мощного экстаза. Но в этот самый момент я нанес ей жестокий облом: я вытащил из неё. Это заставило её потянуться за мной. Я погладил пену на её мочалке. Она повисла на моей шее, скуля мне в рот. И вот тут, на пике её облома я снова медленно вставил ей, что стало тем финальным штрихом, который освободил от любых моральных и физических устоев.

Позже она призналась мне, что никогда в жизни не ловила такого кайфа. Она не могла пошевелиться целый час. Но, склонившись над её сонными, улыбающимися глазами, я не увидел там ни следа полученного образования, никакого подобия жестокости как и самой жестокости, а ведь именно жестокость – это то, что всегда смешивает слёзы наших глаз, дыхания наших лёгких и сливки наших оргазмов …