Каждый вечер на ужин у нас были макароны-рожки с творогом. Когда Эшер переводил нас в Приют, тетя Фрида божилась, что она не в состоянии выносить нас ни финансово, ни физически, хотя это было лишь полуправдой. Однажды я спалился, шпионя за ней в уборной: её глаза зажмурены, голова запрокинута назад, зубы оскалены, а сама она сидела на унитазе, спустив панталоны на колени и выгнув спину в экстазе дефекации, и тут что-то со звуком падающего булыжника рухнуло в воду под ней. В тот же миг я стукнулся затылком о дверную ручку и неплотно притворенная дверь медленно открылась. Тетя Фрида никогда мне не простит этого.

Я совсем не помню нашего переезда в Приют Бронкса. Наверное, нас отвез туда Эшер. Возможно, тетя Фрида тоже поехала, чтобы помочь. Возможно, было две поездки, одна для собеседований. Я помню какое-то собеседование. Странное это было время. Газеты постоянно полоскали моих родителей по пресс-релизам Министерства юстиции. Ни в одном заявлении Дж. Эдгара Гувера не было ни единого слова о презумпции невиновности. Создавался образ моего отца как искусного шпиона и как главаря шпионской шайки. В течение нескольких недель он становился всё более заметной фигурой при каждом обсуждении арестов шпионов. Доктор Миндиш изображался одним из тех, кто исполнял его приказы. Я начинал путаться во всем этом. Если мой папа был главарём шайки, то значит и я был в его шайке? Но если я был в его шайке, то почему не знал об этом, пока не прочитал об этом в газете? Был ли это тот самый Пол Айзексон, который был моим отцом? Если нет, то где тогда мой отец? Многие слова из газет были мне непонятны. Мне не хватало голоса отца, анализирующего, бесконечно анализирующего и разоблачающего ложь из газет, радио- и телеэфиров, мне не хватало его правды, его способности открыть мне истинный смысл того, что мне преподносили. Когда я получил от него письмо, оно было таким же не информативным и странным, как письмо от моей мамы. Это было совсем на него не похоже. Я пытался разобраться во всём так же, как обычно делал это он, но не мог. Я не мог вызвать к себе этот его дар. Его образ трансформировали в моих глазах, но его не было рядом, чтобы это прекратить. Раз его посадили в тюрьму, то, может, он был главарём шайки атомных шпионов. Мой разум всеми силами пытался как-то подладить мою жизнь и взаимоотношения с отцом под информацию прессы.

Именно мрачное лицо Эшера всегда возвращало меня в прошлое. Глядя на этого сверхобремененного человека, всё глубже и глубже увязающего в грузе ответственности за судьбы моих родителей, не могло быть никаких сомнений в семантике катастрофы. «Они дрючили нас». Каждое новое обвинение, выносимое Большим жюри, совершенствовало заговор, расширяло его, добавляло к нему явные действия, загоняло его всё глубже.

Я чувствовал себя виноватым. Трумэну пришлось дать комаду учёным разработать атомную супербомбу. Хотя Дж. Роберт Оппенгеймер работал над атомной бомбой, он выступал против разработки супербомбы и поэтому мог быть объявлен угрозой для безопасности. Хотя ему и нравилась атомная бомба, но ему не нравилась водородная, и поэтому его могли посчитать предателем.

САМИ В ХОЛОДНОЙ ВОЙНЕ

вместе с Фрэнни и Зои