Сами в Холодной войне, Дэниел и Сьюзен бегут по Тремонт-авеню. Это оживлённая, извилистая мощёная улица, усеянная магазинами и гастрономами, кинотеатрами, автосалонами, барами и китайскими ресторанами. С запада на восток она змеится по холмам Бронкса, являясь главной транспортной артерией. Трамвайные пути, которые больше не используются, текут по её центру. Она гудит от машин. Дэниел кое-что знал: он знал, что Приют находится в Восточном Бронксе, а его дом – в Западном. Но он не знал, где запад. Он искал вывески на проезжающих автобусах. Он искал солнце, но его не было. Они спешили вдоль по улице, маленькая девочка, которую тянул за собой её старший брат, спешили вдоль витрин, проносились мимо подъездов, лавировали среди прохожих, бродящих по магазинам и ждущих сигнала светофора на перекрёстках. У Дэниела болит бок. Каждый шаг причиняет ему такую боль, что он потеет. – Не так быстро, – ноет его сестра. – Я же так упаду.

Каждые несколько минут ей приходится останавливаться и стаскивать носки с пяток; её белые хлопковые носки сползают в туфли, и ей приходится их натягивать.

Впереди надземная линия метро Третья авеню пересекает Тремонт авеню, оставляя за собой темный туннель, предвестник больших расстояний. В этой темноте чёрных стальных балок, дрожащих под грохотом поездов, зелёный сигнал светофора светит прохладно и ярко. Под лестницей, ведущей к поездам, уютно устроился газетный киоск. Запах хот-догов, сочной фруктовой жевательной резинки и попкорна. Намек на то, что ты заблудился в городе.

Спрашивать дорогу у прохожих не вариант, поскольку никто не вызывает большего сочувствия, чем заблудившиеся дети, и люди такого не забывают. Это было бы равносильно тому, что оставлять за собой шлейф из хлебных крошек. Хуже того, они будут брать тебя за руку, а, значит, ты в плену. В итоге, охваченный тупой паникой, ты шагаешь, надеясь лишь на то, что выбрал верное направление, высматривая какие-то знаки, напрягая всю свою интуицию, и притворяясь, что знаешь, куда идёшь, а потом уверенно переходишь улицу и сворачиваешь налево.

– Долго ещё? Когда уже мы придем?

– Помолчи.

– Скоро?

– Скоро. Просто молчи.

Эта маленькая тёплая ладошка в моей руке, отпечаток которой останется со мной навсегда. Эта маленькая тёплая ладошка в моей руке, которая отдана мне и никто не отберет её. Эта маленькая тёплая ладошка в моей руке. Через каждые несколько шагов сквозь шум автотрафика и городской суеты я слышу тихие шипящие звуки «ш-ш», напоминающие звуковые сигналы от дверного проёма – что-то вроде радиопомех какой-то тайной радиостанции. А я всегда начеку в отношении тайных сигналов. Но оказывается, что это Сьюзен хнычет мне в ухо, сопровождая нашу ходьбу вдохами своего сопливого носика, периодически вытирая лицо рукавом.

– Почему ты плачешь?

– Я не плачу.

– Я иду слишком быстро?

– Да.

Я оглядываюсь проверить, нет ли за нами хвоста. Мы сворачиваем с шумной авеню и идём по улице многоквартирников Восточного Бронкса. Это бедный район. Иногда мы проходим мимо мелких домов с верандами и асфальтовыми сайдингом в точности как у нас. Вроде бы, никто за нами не идёт. Я сбавляю шаг, но мы не останавливаемся. Дети глазеют на нас со своих веранд и дверных проемов. Я не могу уже притворяться, что просто прохожу мимо. Во мне просыпается чувство к Приюту. Я думаю о обеде, о его субботних сосисках. Ностальгия. В груди лёгкое покалывание тоски по дому. Как же так? Неужто чувства так неразборчивы?

Мне начинает казаться, что за нами следует образ Тормозёнка, лежащего на своей койке. Мне становится стыдно за мои приколы над ним. Они были подлыми. Он понимал, что я над ним насмехаюсь. Он понимал, что я делаю. Я чувствую себя ужасно. Я чувствую тошноту, охватывающую предателя. Иногда при определённом освещении идиотская мина на его лице в раз стиралась и тогда его лицо становилось миловидным. Я видел, что он красив и умен. Я боялся и глянуть на него, чтоб не сглазить, так я был восхищен им. Если бы я остался в Приюте, я бы позаботился о нём и даже защитил его от пародий. А как здорово он бил по мячу и прыгал. Боюсь, что даже Рой ему не ровня.