Днем Дэниел и Сьюзен пришли к площадке на Батгейт-авеню между 173-й улицей и Клермонт-паркуэй, где располагался открытый рынок с фруктовыми и овощными ларьками и тележками уличных торговцев, стоявших у тротуарных бордюров. Тротуары кишели покупателями, а торговцы в длинных белых фартуках поверх пальто выкрикивали цены прохожим. С лотков поднимались пирамиды из яблок и тёмного винограда, апельсинов и тыкв. Цены были написаны на коричневых бумажных пакетах, насаженных на деревянные планки. «Два фунта по девятнадцать центов! Шесть – по тридцать три! Свежий! Сладкий! Сочный!» Бушели зелёного перца. Коробки с пучками моркови, зеленые вершки которой отрезается после покупки. Финики насыпают в пакет металлическим совком. Индийские орехи. Леденцовая карамель. Они стояли перед открытой лавкой «Аппетит», завлекающей покупателя пластинами семги, банками с солеными огурцами, лотками с орехами и селедкой в масле. Кто следующий? Сколько вам, леди! Женщины проталкивались мимо них с сумками, ломившимися покупками. Запах теплого свежего хлеба плыл из белой пекарни. Дверь морозильной камеры мясной лавки захлопнулась с громким лязгом. А здесь, с опилками на полу, был магазин, точь-в-точь как «Рыбный маркет Ирвинга», с живой рыбой, плавающей в аквариуме и ждущей, когда скалка Ирвинга оглушит их прямо перед тем, как нож отрежет им головы. «Сколько вам, леди!» Ну а вдоль тротуарных бордюров стояли тележки с галантереей, пуговицами и нитками, ассортиментом дамского белья, обувью с мелкими заводскими недочетами (ботинками и кроссовками, связанных их шнурками) и наконец с бананами, лишь бананами, то есть целая тележка бананов, а её торговец – спец по бананам. При таком количестве этих бананов ему приходилось продавать их дешевле, чем соседу. «Сколько вам, леди!» «Так они же гнилые», говорит дама своей подруге. И повсюду стоит крик жизни и торговли, а также запах апельсинов, теплого хлеба, рыбы и дешевой новой обуви. Машины медленно пробивались по узкой улочке. Матери и дети с криками снуют туда и обратно между улицей и пожарными лестницам. Со Сьюзен на буксире Дэниел медленно дрейфовал в водовороте покупателей. То и дело его таранят груженные сумки с покупками. Старики отталкивают его со своего пути. Это был опасный переход, но сердце его воспрянуло, поскольку он узнал Батгейт-авеню и знал её местонахождение. Об этом рынке его родители отзывались с одобрением, сожалея лишь о том, что туда слишком далеко ходить за покупками ежедневно. Но продуты там была лучшими, а цены – самыми низкими, а посему в особых случаях, например, когда Миндиш отвозил их туда на своём старом Крайслере, Айзексоны закупались на щедрых рынках Батгейт-авеню. Шопинг здесь был настоящим искусством. Удовольствие доставляли и собственные суждения, и покупки. Дэниел также знал, что, выйдя на Клермонт-авеню, он увидит холмы Клермонт-парка, и что, поднявшись по ступенькам от Вебстер-авеню в Клермонт-парк, он неизбежно окажется на Уикс-авеню всего в двух кварталах от своего дома.

– Мы скоро будем дома, Сьюзен.

Он знал, что она голодна и подумывал о том, чтобы украсть какой-то еды, заметив на рынке двоих разных детей, ворующих фрукты, но не решился. Его не смущало, что его постоянно толкают в толпе, поскольку чувствовал себя там практически полным невидимкой. Ведь никому бы не пришло в голову, что они со Сьюзен были там сами, а не с каким-то взрослым, идущим сразу перед или сразу за ними. А вот если он что-то украдет и его поймают, то тогда он перестанет быть невидимкой. – Скоро будем дома, – бросил он ей через плечо.

А теперь расскажем о том последнем и наиболее устрашающем и опасном участке их путешествия. Клэрмонт-авеню была широкой и небезопасной автомагистралью. Затем нужно было перейти Уэбстер-стрит – каверзную улицу удвоенной ширины с двусторонним движением трамваев, автобусов и остальных автомобилей, светофоры которой, похоже, не давали пешеходам шанса перейти её. Судя по всему, переход этой улицы вообще не предусматривался. К тому же, особенно учитывая крутые стены парка на её другой стороне, здесь образовывалось открытое пространство без всякой защиты от солнца, а в городах подобные зоны были весьма опасны для голов и плеч пешеходов. Перейдя на другую сторону Уэбстер-авеню и поднимаясь по ступеням крутой каменной лестницы, ведущей ко входу в парк, я вдруг ощутил крайнюю рискованность своих действий. Ведь мы уже были измождены. Кроме того, теперь, когда мы, миновав дебри Восточного Бронкса, начали всходить на холмы Клермонта, я вспомнил о «Бруки» – банде отморозков из Восточного Бронкса, которые как ураган слетали с Брук-авеню и нападали на более нежные, хоть и вряд ли более богатые районы вокруг этого парка. Эти бандиты не жалели даже маленьких детей – избивали, резали и грабили их, отнимая у них деньги. Чем ближе мы подходили к нашему району, тем страшнее нам становилось. Сьюзен начала плакать, истекая слезами и соплями. Ей хотелось сесть на скамейку и отдохнуть. Ей хотелось подтянуть носки, которые затерялись где-то в её ботинках, натирая ей пятки.

Парк был безлюден. Колючий ветер дул сквозь голые деревья, а стаи листьев кружились вокруг наших ног и липли к коленям. Пыль щипала мне глаза. Мы отворачивались от ветра и, закрывая глаза руками, кружа, и виляя, пробивались к своему дому.