Лежа в постели, я стал вспоминать некие события, случившиеся в Приюте, хотя нужно было поймать «белку», чтобы начать это вспоминать. Я был охвачен неким непреодолимым влечением самоутвердиться перед другим неисправимыми пацанами группы крутяков. Как питомца Приюта меня подмывало сделать это настолько убедительно, что это позволило мне стать одним из их лидеров, ибо только таковые могли чувствовать себя там как дома. Остальные же вытеснены боязнью опасностей выбиться в лидеры. Я не был лучшим спортсменом. То есть, я неплохо справлялся, но некоторые из этих ребят были невероятными звёздами. Один чернокожий пацан по имени Рой делал всё лучше большинства крупных парней: каждый раз, после попадания в цель, он бежал как ветер, прыгал выше, ловил мяч лучше, делал невозможные броски – он даже мог заставить летать старый волейбольный мяч, запуская его так высоко в небо как воздушного змея. Всё, к чему он прикасался, становилось призом. Он был просто лучшим. Хотя у нас хватало и других способных парней. Так что мои шансы преуспеть в качестве спортсмена были невелики. Тем не менее, считая, что мои мозг и язык ничем не уступают другим, я верил, что с их помощью я смогу преуспеть. При этом я понимал, что это будет весьма трудной задачей в обществе подростков, где один лишь ум, не подкрепленный выбором правильного подхода и верной тональности в данных условиях мог обернуться полным провалом – можно было вполне сойти за какого-то заумного ботана-педика и пролететь мимо кассы. То есть задачка была не из простых. Я сейчас пытаюсь обосновать свои мотивы, если это можно было назвать мотивами, которые побудили меня заняться пародированием нашего Тормозёнка. Ведь не исключено, что шутовство является самым интеллектуальным видом искусства. Сидит Тормозёнок, ссутулив плечи, а голова у него наклонена так, словно один из его шейных позвонков вывихнут. Язык его торчит изо рта, а в глазах пустота. Кисти его рук вывернуты так, будто сломаны в запястьях, большой палец одной руки лежит на ладони другой. Не долго думая, я смог выдумать идеальную тему пародии. Я мог изобразить его манеру ходьбы, которая представляла собой косолапую шаркающую походку. Я мог изобразить, как он спит, всегда лежа на спине с открытыми глазами и никогда не закрывая их, чтобы уснуть. Менялось лишь его дыхание, когда он засыпал. Итак, я начал исполнять все эти сценки, в одночасье завоевав популярность моих собратьев. Я стал для них каким-то новым событием, неким комиком, трагическим мимом, шаманом. К тому же я мог исполнять свои номера даже без всякого умышленного слежения за Тормозёнком. На самом деле мне было уже нелегко на него смотреть.

У меня нет актерской жилки и это был единственный раз в моей жизни, когда я сыграл роль. А между тем некоторым это категорически противопоказано, поскольку они вживаются в свои роли настолько полно, что рискуют своей жизнью. Как-то я поймал себя на том, что играю роль Тормозёнка даже без зрителей. Хотя для копирования его поведения, мне приходилось отсоединять свою сердечную мышцу, то есть отвязывать свое сердце, просто оставляя его на волю гравитации, снимать все ремешки со всех его шестеренок, ослаблять регулировочные винтики, позволяя ему болтаться где-то там в своей брюшине с отсоединенными глазами, отключенным языком и конечностями, висящими на своих ослабленных нитках. Мне даже удавалось заставлять свою слюну капать из уголка моего рта точно так же, как у Тормозёнка. Несколько дней мое шоу пользовалось стойким спросом и его программа становилась всё длиннее и длиннее. При этом моя слежка за Тормозёнком стала на потеху зевакам уже самостоятельным увлекательным шоу, беспредельность которого вскоре превысила пределы всякого беспредела, а прекратить которое с каждым разом становилось всё сложнее и сложнее.

О, маленький старший брат, вытягивай, вытягивай, кричит мой командир эскадрильи, когда его ухмыляющийся лучший пилот слишком глубоко входит в фигуру высшего пилотажа. Вытягивай, пока звук не врезался в землю, и вот уже через мгновение – тишина. Я даже дышать забыл. Я слушал, как остановится моё сердце. Мои внутренности сжимались от нехватки воздуха, пока я пыталась вспомнить, как дышать. Я терял сознание, пытаясь вспомнить, для чего нужен свет.

Зачем он нам нужен? Что ты в нём делаешь? Для чего ты должна его использовать? Что в нём вообще такого ценного? Что в нем достойного желания?

Фонд. Мне нужен Фонд.

– Хочешь домой?

– Да.

– Если я тебя заберу, ты будешь большой девочкой и будешь делать то, что я скажу?

– Да.

– Потому что мы должны сделать это так, чтобы нас никто не видел. И поэтому ты должна слушать меня и делать то, что я тебе говорю. Ладно?

– Ладно.

– Знчит, обещаешь?

– Да.

– Скажи «Я обещаю, Дэниел».

– Я обещаю, Дэниел.

– Хорошо. Сегодня четверг. Мы сбежим в субботу. Это не сегодня и не завтра, а послезавтра.

– Я хочу сбежать сейчас.

– Сьюзен, ты только что дала обещание. Лучше послушай меня, иначе мы вообще не сбежим. Если мы сбежим раньше, им будет легче нас поймать. Ты же не хочешь, чтобы они нас поймали, правда?

– Нет.

– Хорошо. Всё, что тебе нужно делать пока, это то, что они тебе скажут. Ложись спать, когда они тебе скажут, и ешь, когда они тебе скажут. Я не буду ждать тебя, если ты устанешь, так что лучше не уставай. А если ты что-то поешь, то не будешь голодной, когда мы сбежим. Потому, что когда мы сбежим, я не знаю, когда мы поедим. Так что ты должна съесть всю свою еду и лечь спать. Хорошо?

– Да.

– А в субботу мы уйдём.

– Да.

– И послушай, никому не говори об этом.

Не буду. Ненавижу их.

В субботу дисциплина ослабла. Некоторых детей забрали домой на выходные. Школы не было. Свободного времени было больше. После завтрака был свободный урок во дворе. Во дворе бегало много детей. В субботу никто не остановит тебя на улице и не спросит, почему ты не в школе.

Было прохладное утро. Я посмотрел на серое небо, полное быстро бегающих облаков, и моё сердце дрогнуло. На мне был куртка «мэкиноу» и кожаная охотничья кепка. На Сьюзен была её зимняя куртка с капюшоном. На мне были кроссовки, а на ней – только её блестящие чёрные туфли с ремешками на щиколотках. – Так, садись здесь, у ограды. Вот так. Как только я скажу тебе, ложись, а я приподниму ограду и ты под ней перекатишься наружу.

– Хорошо.

– Потом под ней пролезу я. А потом беги. Беги со всех ног.

У меня возникла мысль, что если мы вернёмся домой к Уильямсу, это каким-то образом поможет вернуть домой и наших родителей. Мне казалось, что, пока мы в Приюте, они будут сидеть в тюрьме. Мне казалось, что у них не будет шанса вернуться домой, если нас там не будет. Я хотел вернуть всё как было. В тот момент мои рассуждения казались логичными. У меня не было ни веры, ни убеждения. Логичным казалось лишь то, что если мы с Сьюзен вернёмся домой, всё восстановится. Пол и Рошель, возможно, даже опередят нас и мы встретим их дома.

– Ладно, приготовься. Тебе нужно в туалет?

– Нет.

– Я не знаю, где потом можно будет найти туалет, так что лучше иди сейчас, если тебе нужно. Я подожду тебя.

– Не хочу.