И, пожалуйста, не беспокойся о нас! Мы все скучаем друг по другу, но сотрудничай с твоей тётей и заботься о твоей сестре – я знаю, ты делаешь это без моей просьбы, моя дорогая, – и, не успеешь оглянуться, как мы снова будем вместе.

С огромной любовью,

Твоя «мамуля».

Подарков было два: набор «Строитель», который мне уже надоел, и альбом для рисования с пачкой цветных карандашей. Меня встревожил тон её письма. Мне было досадно, что в нём не было никакой конкретной информации. Сьюзен получила в подарок оловянный чайный набор, цветную книгу-раскраску и мелки. Мне пришлось играть с ней в домик – бесконечную, отвлекающую игру, которая всегда начиналась с того, что мы садились завтракать перед чайным набором. Она была мамой, а я – папой. После завтрака мы рисовали картинки в своем доме. Мне становилось всё труднее дышать в квартире тёти Фриды, поскольку она держала окна запертыми. Когда пришёл Эшер с подарками, он попытался открыть окно в гостиной, но не смог. В квартире было темно и душно. Мне всё труднее было спать. Я посмотрел по телевизору фильм о тюрьме в 1930-х годах, где узник тряс решетку своей камеры, крича: – Невиноватый я! Слышите! Невиноватый!», разражаясь рыданиями, поскольку рядом все равно не было никого, кто мог бы услышать его, а потому он сползает на пол, по-прежнему держась за решетку двери своей камеры. После этого всю ночь в моем сне мои родители словно лошадки в игрушечной карусели взбирались и сваливались по решетке – схватившись за неё руками, они подтягивались вверх и сползали вниз.

В качестве трех стен нашего домика Сьюзен использовала подушки с дивана тёти Фриды, а для четвёртой мы перетащили кресло. При этом мы нечаянно наступили на мелки и втоптали их в ковёр. А ещё я забыл убрать свой набор «Строитель» и тётя Фрида чуть было не упала, наступив на винты в тёмном коридоре, которые под её ногой поехали и поцарапали пол.

Будучи неряшливой, она была ужасно щепетильна и не терпела, когда в её пыльном доме что-то переставляли. Стоило мне попробовать почитать газету в её кондитерской, как тут же она заорала, чтоб я не вздумал взять её с прилавка. Мол, если я помну её, то как она её продаст? Тогда научился тырить у неё газеты, чтобы посмотреть, нет ли там чего-нибудь о родителях. Соседские дети постоянно тырили у неё что-то. Стоило ей только отвернуться. Или когда свет бил в стекла её очков. Я мог бы ей помочь, но она не просила моей помощи. На полках её лавки я обнаружил такую же раскраску, как у Сьюзен, и такой же альбом для рисования с пачкой цветных карандашей, как у меня. Я понял, что точно такими же были подарки Эшера, и что он, видимо, купил их у тети Фриды. Стыренные у неё газеты я бросал в мусорник. У меня часто случались приступы затрудненного дыхания. Это меня пугало. Я обнаружил, что когда я бегал кругом, вращая руками как лопастями ветряка, то мне на мгновение становилось легче дышать. Правда, при этом я опрокинул и разбил торшер. Я не мог завести друзей по соседству, поскольку был родственником тёти Фриды, которая была нетерпима к детям и потому презираема ими. Она запретила мне рассказывать о себе хоть слово, кроме того, что я – её племянник. Хотя как-то раз Сьюзен все же проболталась одной своей сверстнице о том, что наши родители в тюрьме. Ведь это был район представителей низшей части среднего класса, среди которых было предостаточно небогатых, но толковых людей. Как-то раз просочилось известие о том, что в Корее пропал без вести чей-то старший брат. Случались такие инциденты.

Я обнаружил, что, когда мне трудно дышалось, я становился неистово активным. Я не говорил, орал. Я не ходил, бегал. Я просто не мог усидеть на месте. Тогда я придумал игру в шпионство за тётей Фридой. Я подглядывал за ней в ванной через замочную скважину. Когда она по дороге на работу спускалась по лестнице на три пролёта, я следовал за ней одним пролётом выше. Я тырил конфеты с её прилавка. Я запомнил номер телефонной будки в её лавке, а потом стал звонить на него с её домашнего телефона. Когда она снимала там трубку, то я бросал свою. Мы со Сьюзен занимались акробатикой на кровати. Сначала я поднимал её на вытянутой руке над своей головой. Потом я вывешивал её вниз головой за пределы кровати, а она радостно визжала. Потом мы прыгали на кровати как на батуте.

В этом времени нет ничего ценного для меня. Мне теперь жаль тётю Фриду, которая была всего лишь ограниченной женщиной, чрезмерно измученной своим братом Полом, его какающими и писающими детьми и жалким существованием, которое она вынуждена была влачить. Она не была злой, невротичной, эгоистичной, бесчувственной или скупой. Она просто была ограниченной. Мы продержались, или она продержалась, пять недель. Мы так и не добрались до школы в Бруклине. За эти пять недель никаких проблесков надежды. Если бы она поныне была жива, я бы не пошёл встретиться с ней, поскольку ничего стоящего сообщить мне она все равно не смогла бы.