У каждого мальчика была своя койка в армейской двухъярусной кровати с простынями цвета хаки, которые он должен был застилать каждое утро, тумбочка рядом с кроватью и рундук у её изножья, к которому должен был быть привязан мешок с грязным бельём. Нельзя было ничего клеить на стены, которые были облицованы коричневой кафельной плиткой. Полы были покрыты виниловой плиткой, также коричневой. Окна были тонированными ромбовидной штриховкой, похожей на проволочную сетку. Все поверхности были твёрдыми, и грохот часто стоял невообразимый. Чтобы угомонить нас он дул в свисток, от визга которого у меня отваливались уши. А по утрам он дул в свисток, чтобы разбудить нас. В палате всегда было тридцать-сорок мальчиков в возрасте от пяти до двенадцати лет. Они пытались распределить младших мальчиков по старшим, своего рода система «старший брат», но это не всегда работало. Некоторые дети там явно были больны: обычно считалось, что они умственно отсталые, но теперь я знаю, что по крайней мере двое из них были аутистами. Один из них никогда не уходил от своей койки добровольно. Если его поставили возле неё, то он стоял там до тех пор, пока кто-то не переведет его в другое место. Вот почему ему дали кличку «Тормозенок». Кто-то всегда должен был поставить Тормозенка в то место, где ему следовало быть в данный момент. Второй из них, смуглый маленький истерик, не говорил разборчивыми предложениями и не испытывал эмоций, которые имели бы хоть какое-то отношение к происходящему. У него была привычка бродить по ограничительным линиям спортзала, когда мы туда шли играть. То же касалось и наружной спортплощадки. Этот пацан бегал по периметру любой площадки, в которой мы находились, и после первых нескольких раз его даже не замечали. Он постоянно болтал сам с собой и бродил по ограничительным линиям. Всех подобных чудиков помещали в конец палаты. В противоположном конце палаты рядом со входом стояли койки для временных – мальчишек, которых помещали в Приют лишь на несколько дней или недель – они ночевали там у дверей. Поэтому создавалось впечатление, что вся иерархия питомцев Приюта состоит из центральной группы «крутых» и размытой периферии из «дебилов» и «временщиков». После первого месяца я перешел из временщиков в крутые.

Мы находились на третьем этаже Приюта. Секция для девочек была на втором. Иногда ночью я лежал после отбоя и в тёмной тишине слышал крики ярости моей сестры, доносящиеся сквозь стены.

Раз в одну неделю у нас были противопожарные учения. Раз в другую неделю у нас были противобомбовые учения. На первые мы выходили на тротуар. На вторые мы оставались внутри.

На первом этаже располагались офисы персонала, столовая и кухня. Четвёртый, последний этаж, был полностью занят внутренним спортзалом. Это учреждение называлось Детский социальный приют Восточного Бронкса, г. Нью-Йорк. Попечители: мэр города – Достопочтенный Уильям О’Дуайер, президент района Бронкс – достопочтенный Эдвард Дж. Флинн. Приют расположен недалеко от Тремонт-авеню, рядом с Кротона-парк, в группе муниципальных зданий.

Ежедневно автобус отвозил наших крутых в школу. Не знаю, почему их возили в одну государственную школу, а не в другую. Одна из них была в пешей доступности от Приюта, но почему-то мы в неё не ходили. Большая фиолетовая школа, в которую нас возили, находилась на столь же дальнем расстоянии от Приюта, (но в другом направлении), что и моя официальная фиолетовая госшкола №70. Эта новая школа не произвела на меня особого впечатления и ныне я не вспомню даже её номера. Никого там не волновало, занимаешься ты или нет. Это была старая школа с усталыми мрачными учителями и множеством чернокожих детей.

В Приюте главной спортивной игрой был софтбол, а общий спортивный уровень был очень высок. Питомцы были активны и играли хорошо. Лучшие игры проводились по воскресеньям. С утра мы все сидели по своим койкам в своих лучших нарядах, дожидаясь пока родственники, опекуны или кто-то ещё выведут нас наружу для проведения выходного дня. К полудню прояснялось, кого не выведут. На наружной спортплощадке или, если было холодно, в спортзале питомцы, разделившись на команды, затевали игру, которая, как правило, протекала безнадзорно. Эти воскресные игры проходили с ожесточением. Все бились как черти. Я тоже научился играть в эти воскресные игры. Кто-то обязательно рвал свои лучшие штаны, проехав юзом по бетону, или отрывал подошву своей обуви. Девчонки, смотревшие наши игры, болели за нс, и все мы вместе становились достаточно многочисленным и вполне самодостаточным сообществом, которое совсем не нуждалось в каких-то официальных лицах.

Большинство питомцев Приюта носили одежду не по размеру. Носки, закатанные по щиколотки. Цветастые платья старших сестёр. Штаны от благотворительного фонда «Гудвилл», которые приходилось подворачивать на талии и затыкать за пояс.

В столовой Приюта подавали тёплые франкфуртские сосиски из больших кастрюль с водой, покрытой янтарным соусом. Также там подавали овощной суп, молоко в четверть-литровых пакетах, кукурузу со сливками и картофельное пюре. Я никогда не забуду запах той столовой: тёплый, приятный, гораздо лучше, чем сама пища. Предполагаю, что это был запах овощного супа, который, постепенно вобрав в себя всё остальное, перебивал всё остальное. Я связываю этот запах с обнищанием. Я воспринимаю овощной суп символом лишения гражданских прав. Когда Филлис готовит овощной суп, она постоянно добавляет в него что-то, надеясь вернуть мне этот запах. Сама же она никогда к нему не прикасалась. Думаю, что мне ещё очень не хватет кафельных стен. А ещё высоких потолков со светильниками висящими на цепях и бордовых пластиковых подносов как в столовке.

Другим мощным запахом в Приюте был запах рвоты, которой там всегда было хоть пруд пруди. Питомцы постоянно испытывали тошноту и рвоту. Уборщик ходил везде со своей тележкой, большой метлой, совком и ведром опилок. Он посыпал рвотную лужу опилками, а когда она вся впитывалась, убирал липкую массу метлой и совком. Затем он вымывал пол раствором аммиака, который заглушал запах рвоты примерно на пять минут. Но до конца дня в помещении сохранялся слабый рвотный душок. В своей более слабой ипостаси он был таинственным и пугающим, этот запах внутренностей людских тел.

Возможно, именно этот запах рвоты как-то повлиял на овощной суп.