Она извлекла один пенни большим и указательным пальцами

«Ты рубишь фишку. Гудбой, Дэниел.» Я пытался не обидеть её, выдав чем-нибудь свою к ней брезгливость, поскольку она реально дурно пахла, эта моя тощая чокнутая бабуля, пахла травой от астмы, которую она сжигала как ладан в синей жестянке у себя в комнате. Этот кислый душок, вечно сопровождавший её вонючей тенью – фууу! – был на её пальцах, в её кошельке, в её чёрном платье, в её волнистых седых волосах. Она подняла мою руку и вложила в неё пенни, а затем, пока я, сделав глубокий вдох, задержал дыхание, она наклонилась вперёд, приподнявшись до моего роста и притянув меня за затылок, сухо поцеловала в лоб. Дэниел – хороший мальчик, сказала она. Это для хорошего мальчика. Я думал, она имела в виду пенни, а поцелуй был для неё наградой за то, что у неё такой хороший мальчик, внук. Сами слова она произносила не как суждение, а так будто хороший мальчик был категорией существ, природным видом, с которым ей в старости посчастливилось жить в одном доме. Между нами было целое поколение, о котором мы никогда не дискутировали.

У моей бабули случались припадки. Она обвиняла мою мать, свою родную дочь, в попытках её отравить. Моей матери всегда приходилось пробовать еду, которую она ставила на стол, прежде чем старушка её съедала. Так у мамы появилась привычка пробовать всё, даже стакан молока для меня, прежде чем отставлять его на стол. Бабуля была настоящей районной сумасшедшей. Когда у неё случался приступ, она накидывала на голову шаль и убегала. Она спускалась с веранды по лестнице, соединяя вместе свои высокие шнурованные ботинки на одной ступеньке, прежде чем сделать следующий шаг. А на тротуаре, прежде чем броситься прочь, она оборачивалась, грозила кулаком дому и проклинала его на идише, поминая холеру, казаков, тиф и всеобщий ужас раскаленной печи, а если кто-то проходил по улице, то она проклинала и его. Допустим, что маленький Дэниел оказывался здесь, присматривая за своей младшей сестрой в коляске: тогда бабуля проклинала и его, глаза её горели, никого не узнавая, седые волосы были растрепаны, локоны торчали из-под шали, словно электрические провода. Затем она торопливо убегала, жестами указывая в направлении тротуара всю степень её горечи. Дэниел всегда был рад её уходу. Его тревожило, когда в полуквартале от него она оборачивалась с поднятым кулаком для прощальной ругани, и это становилось весьма риторически запутанным проклятием, и она забывала, куда шла, и возвращалась к нему, к дому, и всё начиналось сначала. Она всё время убегала. В Клермонт-парк. Вниз по склону к железнодорожным путям Нью-Йорк-Сентрал. В своём чёрном платье, рассказывая миру все безумные семейные тайны. Иногда она заходила за угол к своей единственной подруге, миссис Биттельман, тоже вдове, но моложе, возможно, лет шестидесяти, доброй, краснолицей женщине, которая, как казалось Дэниелу, была единственным человеком, кто любил бабушку и у кого хватало терпения всерьёз воспринимать поток проклятий, вырывающихся из её уст, и сидеть рядом с ней, торжественно кивая и вздыхая, пока не рассеивалось колдовство. И не отвозить её домой. Помимо доброты, у миссис Биттельман была безупречная репутация: её единственный сын, Джером, погиб на войне. Квартира миссис Биттельман находилась на первом этаже многоквартирника за углом на 173-й улице. Жалюзи у неё всегда были задернуты. На одном окне висела одна из тех самых звёздочек за службу. Во время войны голубая звезда в окне означала, что в семье где-то служил солдат. Золотая звезда означала, что мальчик погиб. Звезда миссис Биттельман была голубой, но мальчик погиб. У неё так и не хватило духу прояснить ситуацию. Она была старой еврейкой, хотя и не такой старой, как моя бабуля, и выцветшая голубая звезда на щитке из белой ткани с красной каемкой и золотой бахромой, висела на шесте в её окне ещё спустя много лет после окончания войны.

Иногда бабуля забредала куда-то не туда и тогда через несколько часов раздавался телефонный звонок. А иногда к бордюру тротуара у нашего дома подъезжала коповская тачка –зелёно-белая патрульная тачка! – и бабушка высаживалась из неё с огромным достоинством, презрительно глядя на копов, которые хотели помочь ей с высадкой. Как сейчас вижу: Вот зелёно-белая коповская тачка и моя бабуля яростно вырывается из заботливой хватки бронкского копа, выбираясь из их тачки.

НЕСКОЛЬКО ОБЪЯСНЕНИЙ